Бермуды
Шрифт:
О черном мотоциклисте заговорил город. Им даже стали пугать непослушных детей. А когда он с ревом проносился по улицам без глушителя с лицом, спрятанным под черным противогазом, крестились старушки и трухали даже взрослые пацаны. Апофеозом стал проезд около танцплощадки. Оживленная толпа вываливала на улицу, и тогда Хунька разгонял аппарат, потом, держась руками за руль, вставал ногой на сиденье и делал ласточку. Раздавался фирменный дикарский крик, который перекрывал рев мотоцикла.
За езду без номеров его неоднократно пытались остановить работники ГАИ. Хунька давил на газ, приподнимался, приспускал штаны и хлопал себя по заднице, давая понять гаишникам всю безосновательность их намерений. После этого уходил от них одному ему
В тот роковой день мотоцикл капризничал и не хотел заводиться. Хунька, занятый чисткой свечи, попросил Коку проверить, есть ли в баке бензин. Невежественный Кока открыл крышку бака и зажег спичку, чтобы убедиться в наличии топлива. Бензин был! Сгорел не только мотоцикл, но и сарай. Пожар потушили пожарники, они и вычислили причину возгорания, найдя на пожарище труп мотоцикла. Большой шухер со скандалом и штрафом подвел черту под мотоциклетным периодом.
В который раз собрался расширенный семейный совет. Решили: эвакуировать Хуньку в Клайпеду. Там он закончил какие-то рыболовные курсы и через три месяца ушел в Атлантику. В родной город возвратился через полтора года. И явил третью смену имиджа.
На Хуньке были джинсы «Wrangler», голубая футболка с надписью «Vidima» (производитель унитазов ванн и раковин), при нем был кулек «Marlboro», в середине которого покоилась пластинка «Bee Jes», пачка сигарет с таким же, как у кулька, названием, несколько упаковок жвачки. Но больше всего впечатляла обувка - элемент униформы тореро плюс обязательный аксессуар одежды цыган, проживавших в Лас-Пальмасе. На туфли тиснением был нанесен местный орнамент, они были густо декорированы цветными стеклышками, кусочками меха, желтыми, будто золотыми, пряжками. Ансамбль дополнялся фальшивым ролексом с ремешком из мохнатого хвоста какой-то африканской сволочи. Образ завершали очки-капли с зеркальными стеклами.
В квартире он создал уникальный интерьер. Вошедшего встречали гигантские рога какого-то тропического козла, висевшие над пластмассовым гербом Санта-Круса. Под гербом веером расположились улыбавшиеся безвестные девушки с крупными сиськами и аккуратно подстриженными лобками. Фоном служило синее море с обросшими зеленью коралловыми островами. Старых черно-белых девушек он выбросил, оставив только любимую Мишель Мерсье. Коллекция топоров, ножей и заточек пополнилась сувенирными саблями и кинжалами. Привез он также литр виски «Джек Дениелс», кока-колу, сигареты и большой полиэтиленовый пакет с турецкой жевой. В 1975 году это было крутиссимо. Всё развешав и расставив, Хунька начал водить к себе девчонок на экскурсию.
Первому эшелону очень повезло. За секс с человеком, который вот этими руками трогал капитализм, полагалось: 1. Короткий рассказ о загранице. 2. Рюмка виски. 3. Стакан кока-колы. 4. Прослушивание пластинки братьев Джи. 5. Две сигареты «Мальборо» - до и после. 6. Жева на память.
Хунька внимательно следил, чтобы очередь не занимали дважды. Со временем паек пришлось сильно урезать. Роль виски исполняла тетьдунина самогонка. Закончилась кока-кола, иссякли сигареты, в пачках из-под «Мальборо» обнаруживался «Космос». Не всем доставались и жвачки. Отпуск подходил к концу. Хунька еле успел вылечить триппер, вывести с лобка насекомых и опять поехал ловить рыбу и дефициты…
Арнольд Израилевич прервал рассказ. Опять налили и выпили.
Уже порядочно врезаный Свенсен поменял кассету в диктофоне и, восхищенный услышанным рассказом, потряс «Филипсом».
– Тут материал для диссертации «Особенности национального характера»!
– Слушай, а зачем диссертация?
– произнес Опанас Охримович, вытряхивая остатки еды из своей бороды.
– Ну, прочитают ее три профессора - и всё. Напиши лучше книгу, я тебе даже название могу подарить - «Десять дней, перевернувших мое сознание».
Свенсен достал блокнот и законспектировал слова Опанаса.
– А как в дальнейшем сложилась судьба господина Хуньки?
– спросил славист.
–
– После тюлькинфлота родственники за взятки вперли его в литературный институт, который он смог осилить за девять лет. Никуда больше Хуньку не брали даже за деньги. А в кузнице инженеров человеческих душ посчитали, что богатый жизненный опыт необычного абитуриента позволит ему удивить литературную общественность. И Хунька оправдал. Пиком его творческой деятельности стало стихотворение: «Я - жовтеня-манюня, і в мене є тепер / КПРС - мамуня, татусь - СРСР». Поэзия кормила плохо. Хунька решил пойти по административной линии и дошел до директора небольшого академического издательства. После наступления капитализма Хунька круто изменил жизнь и оказался во главе толстого глянцевого гламурного журнала, редакционную философию которого ярко отображало известное стихотворение:
«Усе цвіте, усе зелене, усе їбеться, як скажене…»
А для души Хунька открыл под Киевом ресторан для байкеров «Лос хулиганос» с крышей в виде гигантского сомбреро. В интерьере витал дух Шарля Перро, Зигмунда Фрейда и Квентина Тарантино. Неоштукатуренные стены, грубая кладка, выкрашенная в любимый черный цвет, украшенная бутафорским холодным оружием, алебардами, копьями, мечами, саблями. А также черепами разных животных с галогеновыми лампочками в глазницах.
Прямо из стены торчали жуткие синие руки, державшие светильники в виде факелов. На торцевой стене зияла полукруглая ниша, в ней - белая скульптура голого юноши с закрытыми глазами; он как бы выходил из стены, вытянув вперед руки, недобро улыбаясь, и тоже держал факел. Трезвым смотреть на него было невозможно. В разгар вечера вдруг зажигались галогенки, и черепa, страшно светя глазницами, пробивали клубы табачного дыма, освещали нишу. Но в ней уже вместо жуткого лунатика под крики и овации постояльцев появлялась стриптизерша. Потолок черного цвета декорировали муляжи огромных летучих мышей и паутины. В зале гремел тяжелый рок, на всех столах стояли кактусы.
– А ребята, как у них сложилось?
– спросил Свенсен.
– Какие ребята?
– не понял Арнольд Израилевич.
– Меня интересует судьба Графа и Коки, друзей мистера Хуньки, - уточнил Свенсен.
– Кока окончил школу, пошел на завод и там растворился в гегемоне. А Граф остался мачо. Однажды, когда они были еще пацанами и на пляже играли в буру, решили провести первенство - у кого самое большое «оборудование». У Кили оказался с собой штангенциркуль, нашлась и рулетка. Произвели обмеры. Граф победил во всех номинациях. Эта победа вселила в него уверенность. Он взял высокое обязательство трахать все, что шевелится, и взялся за дело. Работал честно, без выходных и праздников. Он делал это везде. В подъездах, на пляжах, на чердаках, в междугородних автобусах, парках, сараях, в гаражах, в кинотеатрах, в подсобках магазинов, на поминках и на свадьбах. На одной свадьбе он даже успел кувыркнуться с молодой, пока ее новоиспеченный муж блевал в огороде. Для того чтобы не сбиться со счета, Граф ставил зарубки на березе у себя во дворе.
– Ну и сколько там зарубок?
– ревниво спросил Вовчик из 107-го.
– На девяти тысячах пятьсот тридцать второй береза усохла. Он жаловался мне: «Газету некогда почитать - работы непочатый край», - улыбнулся Арнольд.
– Дальше, - потребовал Свенсен.
– Однажды по делу он ехал в Харьков и оказался в купе с дамой, - рассказывал мне Граф.
– Больше пассажиров не было. Дальше - цитирую. «Вел я себя подчеркнуто сдержанно и холодно, всячески давая понять даме, до какой она мне феньки. И что ты думаешь, несколько часов она меня доставала, как я отношусь к Мандельштампу и читал ли я «Ювенильское море» Платонова. Набивалась, чтобы я ее трахнул, понятное дело. Но я гордо сказал - ты подо мною не будешь смотреться». Чем пополнил мировую сокровищницу крылатых выражений.