Бернарда
Шрифт:
Я горько улыбнулась: я уже его разбила, свое сердце, Баал. Разве не видно? И, может быть, именно глубокое осознание этого факта – того факта, что Дрейку на самом деле до меня нет никакого дела, – и подкосил остатки желания чего-то добиться.
Вспомнились знакомые серо-голубые глаза, чертовски привлекательные и такие же недоступные губы, красивые руки, которых нельзя коснуться. Он ушел. Снова ушел и оставил меня в одиночестве, едва объяснив задание. Кому я вру? На что надеюсь? На чудо?
Чудом было бы, если бы сегодня я все-таки упала на эти шипы.
Она
Дрейк не стал включать освещение. Света уличных фонарей хватало для того, чтобы видеть детали, этого было достаточно.
Восемь вечера. Бернарда на той стороне ямы, озоновая сеть ни разу не сработала, предотвращая прыжок, – значит, проигрыш был честным. Да и проигрыш ли? Дрейк с самого начала знал, что задание сложное и выполнить его можно лишь находясь на эмоциональном подъеме в хорошей физической и ментальной форме.
Физическая форма у Ди была хорошей. А вот ментальная?
Дрейк присмотрелся к сжавшейся у стены фигуре внутренним зрением и почувствовал беспокойство. О каком эмоциональном подъеме могла идти речь при уровне душевной боли в семьдесят шесть процентов?
Он нахмурился.
Откуда так много? Что успело случиться за сутки, ведь вчера днем он видел Бернарду – и такого не было. А утром, к своему недовольству, не успел померить. Что же случилось либо вчерашним вечером, либо сегодняшним утром, что привело к подобному упадку душевных сил?
– Бернарда… – позвал он осторожно, чтобы не напугать.
Никакого движения. Потом волосы качнулись, голова поднялась с коленей – на Дрейка взглянули утомленные погасшие глаза. Способность Начальника видеть в абсолютной темноте сейчас не принесла радости: слишком хорошо он ощутил то равнодушие, которое читалось в направленном на него взгляде.
– Что случилось? – спросил Дрейк, заранее осознавая, что его вопрос не будет понят корректно.
Ди поднялась с пола (наверное, решила, что сидеть перед Начальником неприлично):
– Я не смогла выполнить задание. Не справилась.
Голос грустный, но ровный. И не в невыполнении задания крылась ее боль, Дрейк чувствовал это кожей. Его царапнуло изнутри другое: впервые Ди не обрадовалась его приходу, впервые отвернулась от его лица и схлопнулась изнутри, замуровав даже узкие щели, а не распахнулась навстречу, как всегда бывало до этого. Что же случилось такого за прошедшие двадцать четыре часа? В груди против воли шевельнулась досада. И боль.
Он скучал по ней. Но никогда не говорил об этом вслух. Тянулся к ней, пропитывался теплом ее глаз – молча, но всецельно, каждой клеткой. А теперь столкнулся с равнодушием в глазах и был вынужден признать, что почувствовал себя скверно.
Бернарда молчала. Наверное, ждала, что сейчас он прокинет мост через яму, скажет: «Иди домой, продолжим завтра». И ушла бы, так и не сказав ни слова.
И поэтому он – Дрейк – молчал тоже.
– Что произошло? Расскажи мне, –
Она вздохнула и потерла висок.
– Я пыталась представить мост, но у меня не вышло. Я очень старалась, представляла его во всех деталях, но, видимо, боялась упасть вниз. Мне чего-то не хватило, чтобы побороть страх, и поэтому не вышло.
– Мотивации?
Грустная усмешка.
– Может быть.
Они стояли по разные стороны ямы, но на самом деле пропасть между ними была гораздо шире. Он смотрел на нее, она – в сторону.
Да, Дрейк мог бы сказать «хорошо, прыгай на другую сторону» или «сейчас я замурую яму», но ничего из этого не делал. Вместо этого почему-то продолжал смотреть на женский силуэт с поникшими плечами и думал о том, что ни разу не сказал ей, что скучает. Что думал о ней все эти дни, пока молчал, что пытался найти способ, как помочь им обоим, что очень хотел бы, чтобы у них было совместное будущее, что он вовсе не бесчувственный истукан – как она, наверное, думает… Почему-то обо всем этом захотелось сказать именно теперь, когда ее одиноко застывшая на краю ямы фигура источала скрытое душевное страдание.
Он уже хотел было открыть рот, когда Ди опередила его, заговорив, пытаясь что-то объяснить. Она говорила о чем-то Дрейку непонятном: о каком-то Граале, об Индиане Джонсе (кто это?), о том, что он мог шагнуть в пропасть, потому что был болен его отец, а она?
Всплескивала руками, рассержено повышала голос, расстроено затихала.
– Ведь все люди, – говорила она, – делают что-то ради чего-то, а ради чего в пустоту шагать ей? Ради себя не хочется, да и не нужно это…
– А меня?… – хрипло спросил Дрейк и осекся.
Речь на той стороне ямы оборвалась, оставив в воздухе оглушающую тишину и дыхание двоих.
Дрейк чувствовал, что что-то неконтролируемо сорвалось и покатилось с горы.
Слово – камешек вызвало лавину, каменный обвал, непредсказуемый результат.
Он совсем не должен был этого говорить… Внутри на полную мощь взвыла сирена, и в то же время взвилась радость – это было нечестно, неправильно использовать такой метод, но ему хотелось вновь почувствовать ее отклик, ее душу, увидеть ее свет. Это было глупо, не по-взрослому, нужно было остановить себя, пока не поздно, но он не смог, продолжил начатую фразу, несмотря на то, что знал: пробившиеся сквозь барьер губ слова навсегда что-то изменят.
– … Ты смогла бы это сделать ради меня?
В оглушающей тишине стук собственного сердца казался барабанным боем.
Конечности занемели от волнения, а дыхание сбоило.
Человек на той стороне ямы стоял ровно и смотрел прямо в лицо. Серебристая форма, руки сцеплены за спиной, подбородок чуть опущен.
Зачем… Зачем он сказал то, что сказал?
Ради него… Могла бы я что-то сделать ради него? Да я все что угодно бы сотворила: рай из пустоты, новый сверкающий мир, населенный порхающими бабочками, – превратила бы все пески пустынь в золотую пыль! Ради него я бы шагнула не то что в пропасть – в пасть акуле бы шагнула: выдернула бы той все зубы и преподнесла в качестве подарка.