Бесчестье
Шрифт:
И он в бешенстве покидает комнату. Однако здание заперто, привратник ушел домой. Заперт и задний выход. Приходится просить Хакима, чтобы тот его выпустил.
Льет дождь.
— Давайте-ка ко мне под зонт, — говорит Хаким и потом, уже у машины: — Между нами, Дэвид, хочу сказать вам, что очень вам сочувствую. Правда. Эти вещи бывают чертовски неприятными.
Он знаком с Хакимом многие годы, они вместе играли в теннис — когда он еще играл в теннис, — но сейчас он не в том настроении, чтобы вести дружескую мужскую беседу. Сердито пожав плечами, он забирается в машину.
Разумеется, никакой конфиденциальностью и не пахнет,
Мельница слухов, думает он, вертится день и ночь, перемалывая репутации. Сообщество праведников, совещающихся по углам, перезванивающихся, закрыв предварительно двери. Ликующий шепот. Schadenfreude [17] . Сначала приговор, а там уж и суд.
17
Злорадство (нем.).
Он берет себе за правило держать, проходя по коридорам факультета, голову повыше.
Он встречается с адвокатом, который занимался его разводом.
— Давайте первым делом выясним, — говорит адвокат, — насколько правдивы обвинения.
— Достаточно правдивы. У меня был роман с девушкой.
— Серьезный?
— А что, его серьезность способна улучшить или ухудшить мое положение? По наступлении определенного возраста все романы серьезны. Как и сердечные приступы.
— Ну что же, исходя из стратегических соображений, я посоветовал бы вам подрядить в качестве вашего представителя женщину, — он называет два имени, — и постараться уладить все частным порядком. Вы принимаете на себя определенные обязательства, возможно, на время уходите в отпуск, в обмен университет уговаривает девушку или ее родню снять обвинения. Это лучшее, на что вы можете рассчитывать. Вам показывают желтую карточку, вы не спорите. Сведите ущерб до минимума и подождите, пока утихнет скандал.
— Какого рода обязательства?
— Групповая психотерапия. Безвозмездная работа на благо университетской общины. Лечение у аналитика. Это уж как вы с ними сторгуетесь.
— Лечение? Я что, нуждаюсь в лечении?
— Поймите меня правильно. Я лишь говорю, что одним из предложенных вам вариантов может оказаться лечение у аналитика.
— Дабы привести меня в порядок? Исцелить? Избавить от непотребных желаний? Адвокат пожимает плечами:
— Все, что угодно.
В университетском городке проводится Неделя распространения информации об изнасилованиях. Союз «Женщины против насильников», ЖПН, объявляет двадцатичетырехчасовое бдение в знак солидарности с «недавними жертвами». Ему под дверь подсовывают брошюрку «ЖЕНЩИНЫ РАССКАЗЫВАЮТ». Внизу обложки карандашом накарябано: «Твои дни сочтены, Казанова».
Он обедает с Розалиндой, своей последней женой. Они расстались восемь лет назад и медленно, опасливо снова сумели стать друзьями, в своем роде. Ветераны войны. Его радует то, что она все еще живет поблизости, возможно, и она испытывает по отношению к нему то же чувство. По крайней мере, есть человек,
Они разговаривают о единственном плоде его первого брака, о Люси, живущей теперь в Восточном Кейпе.
— Возможно, я скоро увижусь с ней, — говорит он. — Я собираюсь попутешествовать.
— В разгар семестра?
— Семестр почти закончился. Осталось две недели — потом все.
— Это как-то связано с твоими проблемами? Я слышала, у тебя проблемы.
— Где ты это слышала?
— Да ходят разговоры, Дэвид. Всем известно о твоем последнем романе, причем в самых смачных подробностях. И нет человека, которому хотелось бы заткнуть болтунам рот, — кроме тебя, разумеется. Позволено мне будет сказать, какого дурака ты свалял?
— Нет, позволено не будет.
— Я так и так скажу. Все это глупо и некрасиво в придачу. Не знаю, как ты управляешься по части секса, да, собственно, и знать не хочу, но этот способ определенно не годится. Тебе сколько — пятьдесят два? И ты думаешь, молодая девица может испытывать хоть какое-то удовольствие, ложась в постель с мужчиной твоего возраста? Думаешь, ей приятно любоваться тобой в разгар твоей...? Ты хоть раз об этом подумал? Он молчит.
— Не жди от меня сочувствия, Дэвид, и ни от кого другого тоже не жди. Ни сочувствия, ни снисхождения — не в наши дни и не в твоем возрасте. Все набросятся на тебя, и правильно сделают. Нет, ну скажи, как ты мог?
Знакомый тон, тон последних лет их супружеской жизни, тон страстных взаимных попреков. Даже Розалинда, надо полагать, сознает это. И возможно, она права. Возможно, у молодых есть право на то, чтобы их защищали от необходимости созерцать стариков, содрогающихся в корчах страсти. В конце концов, для того и существуют шлюхи: чтобы сносить экстатические конвульсии малоприятных самцов.
— Ну хорошо, — продолжает Розалинда, — так ты говоришь, что собираешься повидаться с Люси?
— Да, я думаю уехать, когда закончится разбирательство, и провести с ней какое-то время.
— Разбирательство?
— На следующей неделе начинает заседать комиссия по расследованию.
— Быстро они. Ладно, повидаешься ты с Люси, а что потом?
— Не знаю. Не уверен, что мне разрешат вернуться в университет. Собственно, я не уверен и в том, что захочу вернуться.
Розалинда качает головой:
— Бесславный конец карьеры, тебе не кажется? Я не спрашиваю, стоила ли того девушка. Но ты-то что будешь делать? И как насчет пенсии?
— Придется как-то договориться с ними. Не могут же они оставить меня без гроша.
— Не могут? Не будь так уверен в этом. Сколько ей лет — твоей прелестнице?
— Двадцать. Совершеннолетняя. Достаточно взрослая, чтобы знать, чего она хочет.
— Уверяют, будто она наглоталась снотворного. Это правда?
— Насчет снотворного сведений не имею. По-моему, вранье. Кто тебе это сказал?
Розалинда пропускает вопрос мимо ушей.
— Она была в тебя влюблена? Ты ей изменял?
— Нет. Никогда.
— Почему же она подала жалобу?
— Откуда мне знать? Она мне душу не раскрывала. Там, за сценой, происходили какие-то битвы, в подробности которых меня не посвятили. Имеется ревнивый молодой человек. Разгневанные родители. Должно быть, она в конце концов сдалась. Для меня все было полной неожиданностью.