Бесы
Шрифт:
– Потому, если, братец ты мой, их высокоблагородию, конечно, на праходе через озеро ближе будет; это как есть; да праход-то, по-теперешнему, пожалуй, и не подойдет.
– Доходит, доходит, еще неделю будет ходить, – более всех горячился Анисим.
– Так-то оно так! да неаккуратно приходит, потому время позднее, иной раз в Устьеве по три дня поджидают.
– Завтра будет, завтра к двум часам аккуратно придет. В Спасов еще до вечера аккуратно, сударь, прибудете, – лез из себя Анисим.
«Mais qu’est ce qu’il a cet homme» [270] , – трепетал Степан Трофимович, со страхом ожидая своей участи.
Выступили впереди извозчики, стали рядиться; брали до Устьева три рубля. Остальные кричали, что не обидно будет, что это как есть цена и что отселева до Устьева всё лето за эту цену возили.
– Но… здесь тоже хорошо… И я не хочу, – прошамкал было Степан Трофимович.
– Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хорошо, и Федор Матвеевич так
270
Но что надо этому человеку (франц.).
– Mon Dieu, mes amis [271] , всё это так для меня неожиданно.
Наконец-то воротилась Софья Матвеевна. Но она села на лавку такая убитая и печальная.
– Не быть мне в Спасове! – проговорила она хозяйке.
– Как, так и вы в Спасов? – встрепенулся Степан Трофимович.
Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей еще вчера поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.
– Что я буду теперь делать? – повторяла Софья Матвеевна.
271
Боже мой, друзья мои (франц.).
– Mais, ma chere et nouvelle amie [272] , ведь и я вас тоже могу довезти, как и помещица, в это, как его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра, – ну, а завтра мы вместе в Спасов.
– Да разве вы тоже в Спасов?
– Mais que faire, et je suis enchante! [273] Я вас с чрезвычайною радостью довезу; вон они хотят, я уже нанял… Я кого же из вас нанял? – ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович.
Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку: он очень оживленный и совершенно довольный; она с своим мешком и с благодарною улыбкой подле него. Подсаживал Анисим.
272
Но, мой дорогой и новый друг (франц.).
273
Что же делать, да я в восторге! (франц.).
– Доброго пути, сударь, – хлопотал он изо всех сил около брички, – вот уж как были вами обрадованы!
– Прощай, прощай, друг мой, прощай.
– Федора Матвеича, сударь, увидите…
– Да, мой друг, да… Федора Петровича… только прощай.
– Видите, друг мой, вы позволите мне называть себя вашим другом, n’est-ce pas [274] ? – торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка. – Видите, я… J’aime le peuple, c’est indispensable, mais il me semble que je ne l’avais jamais vu de pres. Stasie… cela va sans dire qu’elle est aussi du peuple… mais le vrai peuple [275] , то есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду… Но оставим обиды. Я немного как будто заговариваюсь, но это, кажется, от торопливости.
274
не правда ли? (франц.).
275
Я люблю народ, это необходимо, но мне кажется, что я никогда не видал его вблизи. Настасья… нечего и говорить, она тоже из народа… но настоящий народ (франц.).
– Кажется, вы нездоровы-с, – зорко, но почтительно присматривалась к нему Софья Матвеевна.
– Нет, нет, стоит только закутаться, и вообще свежий какой-то ветер, даже уж очень свежий, но мы забудем это. Я, главное, не то бы хотел сказать. Chere et incomparable amie [276] , мне кажется, что я почти счастлив, и виною того – вы. Мне счастье невыгодно, потому что я немедленно лезу прощать всех врагов моих…
– Что ж, ведь это очень хорошо-с.
– Не всегда, chere innocente. L’Evangile… Voyez-vous, desormais nous le precherons ensemble [277] , и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это, пожалуй, идея, quelque chose de tres nouveau dans ce genre [278] . Народ религиозен, c’est admis [279] , но он еще не знает Евангелия. Я ему изложу его… В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил им это et a cette chere ingrate… [280] О, простим, простим, прежде всего
276
Дорогой и несравненный друг (франц.).
277
Дорогая простушка. Евангелие… Видите ли, отныне мы его будем проповедовать вместе (франц.).
278
нечто совершенно новое в этом роде (франц.).
279
это установлено (франц.).
280
и этой дорогой неблагодарной женщине… (франц.).
– Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.
– Да, да… Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но, но что же я хотел было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не помню… Позволите ли вы мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и… я удивляюсь даже вашей манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс и опрокидываете чашку на блюдечко… с этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам… О, не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Chere et incomparable, pour moi une femme c’est tout [281] . Я не могу не жить подле женщины, но только подле… Я ужасно, ужасно сбился… Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому бог посылает всегда женщину, и… и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой дороге есть высшая мысль! вот – вот что я хотел сказать – про мысль, вот теперь и вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо, а тут – cela devient trop froid. A propos, j’ai en tout quarante roubles et voila cet argent [282] , возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и… Мне кажется, что мне хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так вертится, вертится, вертится. О, как вы добры, чем это вы меня накрываете?
281
Дорогая и несравненная, для меня женщина – это всё (франц.).
282
становится слишком холодно. Между прочим, у меня всего сорок рублей, и вот эти деньги (франц.).
– У вас, верно, совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про деньги-с я бы…
– О, ради бога, n’en parlons plus, parce que cela me fait mal [283] , о, как вы добры!
Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихорадочным, знобящим сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж жестоко подталкивало. Степан Трофимович часто просыпался, быстро поднимался с маленькой подушки, которую просунула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за руку и осведомлялся: «Вы здесь?» – точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами и что ему это очень противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.
283
не будем больше говорить об этом, потому что меня это огорчает (франц.).
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons a parler».
– Oui, j’ai beaucoup a vous dire, chere amie [284] . Я вам заплачу, заплачу! – замахал он хозяйке.
284
потому что нам надо поговорить. Да, мне нужно много сказать вам, дорогой друг (франц.).
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».
Тут баба с усами не вытерпела.
– Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не содержим. Раков сварить аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь будет.