Бета-самец
Шрифт:
Готовность председателя превратить в мексиканский сериал поминки по Сергею несложно было объяснить желанием самому подольше не сходить с экрана. Или претензией на роль поводыря и наставника: я знал Сергея, ты должен знать о нем все, иди на мой голос, найдешь, что искал… Это могло быть обычной реакцией болтуна, истосковавшегося по слушателю. Но было еще что-то.
Вскоре Топилин узнал, что именно. Бездетный председатель не только питал к покойному Сереже чувства почти что отцовские — он растил из него наследника. Точнее, преемника в управлении швейным цехом, располагавшимся в ложбине — в здании,
— Предприятие, как вы догадываетесь, нелегальное… ну, в бумажном смысле, так сказать. Надеюсь, вам это не претит?
— Помилуйте, Иван Рудольфович!
— Что ж, я и не сомневался в том, что вы сморите на вещи разумно. Так же и Сережа на это смотрел. К слову, порядки на нашей пиратской «Зорьке» — в любой государственной конторе могли бы позавидовать. Зарплаты выше средних в районе по отрасли, я за этим слежу. Отпускные платим. А как же. Премии передовикам… И все это благодаря усилиям вашего покорного слуги. Да. Поверьте, мне есть чем гордиться. А ведь не сойдись мы с хозяином… имени его я вам, простите, назвать пока не могу… в цеху была бы совсем, совсем другая жизнь. Бесправие, озлобленные гастарбайтеры, анаша, пьянство. При прошлом управляющем так и было. Так и было. Поджигали цех, в отместку за увольнение. И если бы я вовремя не погасил…
— Что вы говорите!
Изготавливали на «Зорьке» самый разнообразный контрафакт, копируя с предоставляемого заказчиком оригинала, — в основном мужскую и женскую одежду, но случалось шить и медицинские халаты, и трусы с пижамами.
Отойти от дел и вернуться в город, где остались рынок со свежими продуктами, поликлиника и старинные подружки, Ивана Рудольфовича давно уговаривала жена. И он кое-как согласился. Но бросить на произвол судьбы любимое детище — «Зорьку», где сумел навести порядок на зависть любой госконторе, отказывался наотрез.
— И ведь Сергей почти уже освоил все тонкости. Управление, производственный процесс, бухгалтерия, закупки. Талантливые люди талантливы во всем.
— В который раз убеждаюсь.
…Ключевая черта оказалась проблемой: Иван Рудольфович так увлекался, что псевдо-Антону в их дуэте никак не удавалось сыграть первую скрипку, хотя бы коротенько. Не то чтобы случая не выпадало. Наоборот, их было предостаточно. Но Топилин раз за разом упускал. Опомнится, когда уже поздно: «Черт! Что же я тогда этого пономаря не перебил, не убавил хоть немного…» Изображать Антона, не задавая кузькину мать собравшимся, — форменная халтура. Удав Каа, ошельмованный бандерлогами.
— А знаете ли вы, милый мой Антон Степанович, что Сережа мечтал снять кино. О наших «Яблоневых зорях».
Становилось очевидно, что Сережа в изложении председателя неисчерпаем.
— При всей своей утонченности он был человеком дельным, Антон Степанович. Дельным и… вот я бы сказал, обучаемым. Это тоже важно. И тоже нечасто встречается.
— Да, Иван Рудольфович, обучаемость сегодня большой дефицит.
— Ах, Антон Степанович, если бы не эта… смерть… И Сережу жалко, но ведь и вам не позавидуешь. Позвольте вопрос… щекотливый… А дело-то на вас завели? Просто для информации. Мне, если начистоту…
В тот раз Топилин успел. Поднялся, молча пошел по комнате.
Антон непременно
Он мог поддакивать. Сколько угодно, не жалко. Быть искренним, когда захочет. С тем, кого выбрал сам. Но не нужно загонять его в угол, господин председатель. Никогда.
Не надо в угол. Не мое это место.
Дойдя до разлапистого фикуса, Топилин щелкнул ногтем глянцевый лист, развернулся и пошел обратно.
— Видите ли, милый Иван Рудольфович, — сказал он быстрым, но спокойным голосом, заправляя руки под ремень. — Положение мое действительно непростое.
Пресек взглядом попытку председателя вставить реплику — обожди, сейчас я говорю. С удовольствием отметил: в яблочко, вылитый Антон.
— Но такими подробностями я с вами не стану делиться.
Он навис над председателем.
— Главное, о чем мы с вами договоримся, — мы не обсуждаем всю эту юридическую лабуду. О’кей? Не касаемся. Никак. Это понятно?
Дождался, пока председатель сообразит, что тут ему следует кивнуть.
— Не потому, что я боюсь это затрагивать, — продолжил он, мягко качнувшись с пяток на носки. — Но мне, во-первых, неприятны эти гнилые ментовские темы. Во-вторых, мне без них, прости господи, хватает, с чем разбираться. И я не желаю, чтобы вы тут, для информации… Я сам себе правосудие. Понятно говорю?
Иван Рудольфович сосредоточенно искал подходящие слова, но не находил.
— Да я не в том смысле, — промямлил наконец.
— Так-то лучше.
Он снова дошел до фикуса, предоставляя Ивану Рудольфовичу возможность осмыслить услышанное. Лист все еще качался. Здесь можно было развернуться на каблуках, пачкая паркет. Развернулся.
— Я так говорю не потому, что у меня мания величия, Иван Рудольфович. Я, пока бизнес свой отстроил, многое успел. Узнать и сделать. Случались иски от некоторых хитро сделанных граждан. И сам я банкротился несколько раз, когда нужно было. И я слишком хорошо знаю, что такое… — он повел головой, — …что такое эти наши суды и прочая. Не могу я отдать им себя. Понятно? Гнушаюсь. Злодеем я никогда не был, и теперь во все это нырять… как бы вам объяснить… Вот, к примеру, пользовали вы бабенку. Нормальная такая бабенка, толковая, всё при ней… Уж простите незатейливость мысли… навеяло, знаете. Стало быть, пользовали ее… А потом вдруг — елы-палы, кес кю се — у вас с конца закапало. Ай-ай, бывает. Бегом лечиться. Вы к доктору, а там она. В белом халате. На что жалуетесь? Она, оказывается, доктор. Венеролог, видите ли. Сертификаты на стене, грамоты, благодарственные письма. Будете вы у нее лечиться? А?
Развел руками — ответ, мон шер, очевиден — и сделал несколько шагов по комнате.
Если председатель сейчас затянет какую-нибудь благоглупость — придется его осадить порезче. Умей слушать паузы, говорун.
Не затянул.
— Тут, Иван Рудольфович, все ясно как божий день. Сказать прямо, я там стольких за сходную плату имел, что идти мне туда за правосудием… — он усмехнулся. — Обойдусь как-нибудь. Сам разберусь. В общем, блядей ваших в мантиях не нужно мне под нос совать. Уяснили?