Бета-самец
Шрифт:
Наверху, в рабочем помещении, шум плотнее, чем в прошлый раз. Столы с машинками заняты все, кроме одного.
Евгеньич отрывисто и деловито пожал руку Ивану Рудольфовичу. Потом растопыренная пятерня взмыла вверх в широком разудалом замахе, зависла для пущего эффекта и звонко впилась в подставленную Топилиным ладонь.
— Сереже у нас нравилось, — сказал председатель, придвигаясь поближе. — Думал, что тут можно улучшить, всегда же есть, куда развиваться.
Председатель подходил все ближе. И вроде бы не подходил — не перебирал ногами.
— Теперь явился этот тип. Омерзительный. Глаза будто в душу плюют. Я ведь чувствую людей, Антон Степанович…
А работнички уже смотрят открыто. Зыркают с нескрываемым интересом, отрываясь от замолкающих «Зингеров». Он для них потенциальный покупатель. Основной, оказывается, претендент. Ходил-ходил, присматривался — теперь конкурент ему объявился, нужно решать.
Топилин заметил, что одна из женщин: лет за сорок, с одутловатыми рыхлыми щеками, будто склеенными из папье-маше, — особенно подолгу задерживает на нем взгляд и потом не сразу, копотливо возобновляет работу. Взгляд не такой, как у остальных. Что-то не так с ее взглядом. Сразу не разберешь… Подруга напротив прыскает себе в плечо. Странно.
— Мне, Антон Степанович, просто жалко. Столько вложено. От всей души.
Та, с клееными щеками, посмотрела совсем уж откровенно, смерила взглядом с головы до ног.
— Вы, Антон Степанович, когда-нибудь катались по настоящему полю в настоящих санях? Здесь можно устроить. Вот только снег снова выпадет…
— Что?
— В санях.
— И с реальным баяном! — хвастливо добавил Евгеньич, наклоняясь всем корпусом из-за председателя.
Ноги у Топилина сделались ватными. Лампы, качнувшись, уставились ему в лицо.
— Имя? Фамилия? Отвечай, скотина!
Если садануть дубинкой поперек спины, ноги подкашиваются, а руки вскидываются вверх: рефлекс.
Металлический стрекот отяжелел и оборвался.
— Пойдемте-ка на воздух, — председатель заботливо поддержал его под локоть. — Совсем нехорошо? Давайте, давайте.
Антон его ищет.
А Зинаиду везут к Хорватову.
— Сереже тоже в первый раз нехорошо стало. Это поначалу. От шума, наверное. Тонкая натура. И надышали к тому же. Откройте окна, что вы, в самом деле?! Потом привык, ничего.
Они сидели на лавочке во дворе, наблюдая за тем, как Боб — ликующий и, кажется, даже подросший, стоит с высунутым языком над Бриной и тихо поскуливает. Над крышами и деревьями расползался мучнистый зимний туман.
— Вы бы подумали, Антон Степанович, правда, — вкрадчиво начал Рудольфович. — Здесь хорошее место. Рентабельность по известным причинам… сами понимаете. Цену хозяин не ломит. Сведу вас. Вы же состоятельный человек, Антон Степанович. И, знаете, я еще ведь о Сереже думаю… Ему очень здесь нравилось. Он почти уже все освоил. Вы бы, в самом деле, Антон Степанович, в память о Сереже…
Топилин молчал, разглядывая Боба. Привалило счастье заморышу. Глазки подкатил. Шерсть торчком.
— А как он будет на Брину взбираться? — перебил
— Что, простите?
— Я говорю, как он на Брину будет взбираться? Разве что с бордюра. А?
Рудольфович выглядел потерянным.
— Д-да, — ответил он. — С бордюра.
— Да. Как же еще.
Поначалу мутило. Но потом привык. Сосредоточился. И мутить перестало. Жить-то надо. А как же. Талантливый человек. Почти освоил. Производственные тонкости. С людьми сошелся. Вон какие портреты понаснимал — хрен кого узнаешь. Умел с ними общий язык находить. Уж здесь-то как не найти? Когда такой учитель — с чистым тургеневским. Подался. Чего б не податься. Талантливый человек податлив во всем.
«Евгеньич, — говорил Сережа, хмуря бровь. — Вы бы наконец наладили обзвон клиентов. Чтобы всё заблаговременно, чтобы можно было спокойно планировать. А то они звонят, когда им приспичит. Позавчерашний день, Евгеньич! И когда наконец вы соберете коллектив? Когда в последний раз собрание проводили? Только не нужно опять про завалы. Нормальный график, в выходные никто не работал».
— Слушайте, вы бы не подпускали его к Брине, — сказал Топилин, указывая на Боба.
Умолкший Рудольфович напряженно что-то обдумывал.
— Нет, правда. Наплодят ублюдков.
Топилин подошел к Бобу, который так и стоял с высунутым языком над флегматичной ирландкой, наклонился и, схватив его за вздыбленный страстью загривок, швырнул с размаху в сторону ворот. Не издав ни звука, Боб пролетел над двором, уверенно приземлился на четыре лапы и в несколько упругих рывков унесся прочь. Будто только того и ждал. Даже в преддверии счастья не оставляла его мучительная уверенность: не бывать, не бывать, не бывать…
— Я пойду, дражайший Иван Рудольфович, — сказал Топилин, сунув руки в карманы и оглядев похожий на обрубок гусеницы дом. — С наступающим.
Ночью туман загустеет, прижмется к земле. Чуть подморозит — и все вокруг затянет ледяной кожицей — каждый пупырь, каждую щелку. Ни ездить, ни ходить. Одни аномалии сгоняют с насиженных мест, грохочут, буянят, заставляют искать пятый угол. Но эта сама себе тихенький пятый угол, и можно не суетиться и с полным резоном ждать, пока распогодится.
Топилин лежал под тремя одеялами, опустошенный и маленький, пытаясь заснуть. Нужно было позвонить маме, расспросить о Зинаиде. Но делать этого не хотелось — а мама на такие вещи не обижалась.
Кто-то напевал снаружи. Мычал, вернее, — неразборчиво, но с чувством. И метла знай себе: ширь-ширь, ширь-ширь. Больше некому — сосед Сёма. Затянул себе под нос про родные просторы, пока марафет во дворе наводит.
Топилин долго терпел его мелодичный мык, но потом все же вылез из-под одеял, выглянул в окно. Так и есть, Сёма — расчищает от стылой грязи дорожки.
Он надеялся отлежаться. Подождать, пока Сёма закончит, уйдет в дом. Но мочевой пузырь протрубил подъем, пришлось вставать и бежать во двор.