Без права выбора
Шрифт:
По-видимому, те валютные операции, которые удалось зафиксировать с помощью Бахарева, носили отчасти прикладной, отчасти отвлекающий характер. Марантиди не был настолько самонадеян, чтобы полагать, что за ним не следят. Он как бы демонстрировал свои повседневные денежные затруднения: да, я валютчик, но что прикажете делать, если на меня жмет налоговый пресс, и я волей-неволей вынужден работать на новую экономическую политику?..
Зявкин вспомнил докладную Бахарева: Марантиди даже в глазах Шнабеля, которому, безусловно, доверял (Бахарев безукоризненно справлялся с этой ролью), предпочитал оставаться чемоданом с одним дном. Очевидно, секрет второго дна был
— Да, пожалуй, можно будет доложить Донкому, что наши первоначальные предположения полностью подтвердились, — сказал Зявкин, возвращая своему заместителю копии документов. — Сейчас главное — расшифровать заграничные связи Марантиди. До победных реляций нам еще далеко…
Он встал из-за стола, подошел к сейфу и, достав толстую тетрадь в коленкоровом переплете, стал делать какие-то пометки карандашом. Калита понял, что председатель Дончека дает ему время собраться с мыслями.
— Собственно, основной план операции пока остается прежним, — заговорил Зявкин обычным деловым тоном. — Меняется темп — теперь инициатива полностью в наших руках. Поэтому встречу Марантиди с Невзоровым придется ускорить.
— Невзоров и Марантиди… — Калита покачал головой. — Как бы нам не пришлось воевать на два фронта. По-моему, один ничем не лучше другого.
— Я думаю иначе. Факт остается фактом: Невзоров первый сообщил нам о характере валютных операций Марантиди.
— Это ничего не значит. Утопающий хватается и за соломинку. Уж больно тяжелое у него прошлое. Я бы не рисковал, Федор Михайлович. Есть другие варианты.
— Этот пока самый перспективный. Действия Невзорова будет корректировать Бахарев. Воронову дадим локальное задание — фиксировать каждый шаг Марантиди. Все это мы еще раз продумаем… Ну а риск… Такова уж специфика нашей работы — то и дело приходится ходить по лезвию ножа…
Калита молча пожал плечами. Зявкин, пододвинув стул, сел рядом с ним. Между председателем Дончека и его заместителем не должно было остаться ничего недоговоренного, тем более между двумя товарищами — ничего затаенного на сердце.
— Хорошо, давай говорить начистоту, — с мягкой, но неуступчивой требовательностью сказал Зявкин, незаметно переходя на товарищеское «ты». — Вместе работать — вместе рубить узлы. По-твоему, я слишком передоверяюсь своим личным впечатлениям?
— Да, — помедлив, ответил Калита.
— Честно говоря, для меня имеют значение и мои личные впечатления. Просто я на всю жизнь запомнил один разговор с Феликсом Эдмундовичем. Он сказал, что мы, чекисты, несем ответственность за состояние человеческой совести. Без этого разумная осторожность превращается в неоправданную подозрительность… Как, по-твоему, легко поверить человеку, который много лет был по ту сторону баррикад? — спросил Зявкин. — А Феликс Эдмундович верил… Ты говоришь о прошлом Невзорова. Согласен — штука тяжелая. Но жизнь человека нельзя брать в одном измерении. У нее три времени, как три формы у глагола быть: был, есть, будет. Возможно, вначале Невзоровым руководил инстинкт самосохранения. Теперь же он сознательно ищет свой путь. Мы будем плохими чекистами, если не поможем ему… — Зявкин пытливо заглянул в глаза Калиты. — Пойми, дело не в моей амбиции. Такие, как Невзоров, будут все время приходить к нам. Не по случайному стечению обстоятельств, а по душевной необходимости. И мы должны учитывать это в своей работе.
— Ладно, — сказал Калита слегка охрипшим голосом после долгого молчания, — черт с ним, с Невзоровым. Может, я и ошибаюсь. Бахарев сообщит Марантиди адрес… Посмотрим, как оно
ВСТРЕЧА СТАРЫХ АВАНТЮРИСТОВ
— Почему вы ничего не сообщили о себе? Вы знаете — я несентиментален, но в последнее время мне казалось, что вокруг меня замкнулась пустота. Нет людей, Григорий Петрович, почти не на кого положиться. Одни умерли, другие далеко… — говорил Марантиди, глядя на Невзорова влажными, чуть навыкате, похожими на переспелые сливы глазами.
За то время, что они не виделись, Невзоров заметно изменился: над его высоким лбом еще дальше убегали залысины, лицо обрело какую-то неуловимую одутловатость, глаза как бы припухли, потеряв свой прежний холодный блеск. Но в общем это был прежний Невзоров — уверенный в себе, небрежно-элегантный, чуть ироничный петербуржец, с ленивыми движениями красивых, удлиненных в кистях, как у пианиста, рук.
— За ваш приезд, Григорий Петрович!..
Они бережно сдвинули рюмки, медленно выпили по глотку терпкого, вяжущего язык вина. Марантиди достал пачку папирос:
— Надеюсь, вы не изменили своим привычкам?
— О, нет… Трапезундские? — Невзоров с наслаждением затянулся. — Однако вопреки привычкам одно время пришлось перейти на самосад. Не курили? Это адская смесь из сена и перца, раздирающая гортань и легкие. Так-то, дорогой Аршак Григорьевич.
— Что же случилось? — спросил Марантиди.
— Вы знаете, я хотел выйти из игры. У меня было около ста тысяч в твердой валюте, этого хватило бы для начала в любом населенном пункте Соединенных Штатов Америки. Для меня это было не просто бегство за границу. Сейчас для русского пересечь Атлантический океан — значит преодолеть расстояние, по крайней мере, в сто лет. Будущее создается на Американском континенте, дорогой Аршак Григорьевич. Я изучал статистику. Америка снимает три четверти мирового урожая кукурузы, три пятых — хлопка, на ее долю приходится две пятых мировой добычи угля, более половины вырабатываемой на земном шаре электроэнергии. С конвейеров Генри Форда каждые двадцать секунд сходит автомобиль… Если уж начинать все заново, то только там. Даже политическую борьбу. Теперь судьбы мира будет определять нью-йоркская биржа.
— Вы правы, — задумчиво произнес Марантиди. — Англия постепенно отходит на второй план. Вы правы… Продолжайте, Григорий Петрович.
— К сожалению, бежать мне не удалось. Я едва не сел в тюрьму. Помог один человек. Эта история стоила мне всех сбережений и половины здоровья. Заодно пришлось отказаться и от последней семейной реликвии — фамилии. Теперь я — Глебов, скромный совмещанин, горячо одобряющий новую экономическую политику. Как видите, все это напоминает возвращение Одиссея, трактованное в стиле трагического фарса.
— Что поделать, Григорий Петрович, — вздохнул Марантиди. — Всем нам приходится идти кругами Дантова ада… Во всяком случае, я ждал вас не меньше, чем Пенелопа Одиссея. Чем вы думаете заниматься?
— Еще не знаю. Сначала нужно осмотреться.
— Да, да… — рассеянно кивнул головой Марантиди. Он встал и, грузно ступая, прошелся по комнате. Видно было, что ему не дает покоя какая-то мысль.
Невзоров налил в рюмки вина:
— Тосты еще не исчерпаны, Аршак Григорьевич.
— Да, конечно… Может быть, впереди — самый главный. — По внезапно изменившемуся тону, по какой-то новой, напряженной нотке, прозвучавшей в голосе Марантиди, Невзоров понял, что грек сейчас заговорит о том, что заставляло его с такой настойчивостью искать этой встречи. И он не ошибся.