Без права выбора
Шрифт:
— Спрашиваешь!
— Дальше. Квартиру пусть подыскивают мне новую. В этой я с приличными людьми встречаться не могу.
— А Воронов говорил…
— Странное деля. Воронову работать или мне! Ему что, буржуйскую мебель жалко? Словом, пусть Федор Михайлович решает окончательно. Теперь так: встречаться нам надо реже. Записки будешь брать у грека на базаре.
— Жаль!
— Что жаль?
— Что встречаться реже, привыкла вечером с кавалером.
— Странное дело, другого заведи… для конспирации.
— Для конспирации не хочется.
— Смеешься? Ну, пойдем, уже началось!
— Идем!
Церемонно взявшись под руку, они не спеша двинулись к кинематографу, где уже месяц шла всемирно известная лента «Невеста Солнца»…
СОБСТВЕННОРУЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ НАЧАЛЬНИКА КАРАУЛА
«По поводу побега из-под стражи осужденного, бывшего есаула Филатова,
Накануне всемирного праздника трудового пролетариата, 30 апреля, я заступил в наряд по охране тюрьмы при революционном трибунале, где товарищ Кононов, отправляя меня на этот участок, особо предупредил: смотри, Поликарпов, в оба, поскольку всякая контра в канун нашего боевого праздника может делать всякие вылазки, рассчитывая на притупление с нашей стороны бдительности и сознательности.
Но я заверил товарища Кононова, что ничего подобного мы не допустим и в день праздника службу будем нести как положено. Так оно и было, никаких нарушений до полуночи 1 мая обнаружено не было.
В 12 часов ночи 1 мая прибывает в караулку нарочный с пакетом от товарища Кононова. Пакет был с пятью сургучными печатями, которые я лично осмотрел, и они были в полной исправности. А нарочного я лично знаю как Петра Храмова, служил с ним раньше в одном эскадроне.
Пакет этот я лично, после осмотра печатей и проверив документы нарочного, вскрыл и обнаружил предписание о срочной доставке к ночному поезду на Ростов осужденного, бывшего есаула Филатова, который содержался в одиночной камере перед исполнением приговора.
Приказ был доставить лично мне, и подпись была товарища Кононова, которую я знаю хорошо.
После чего я пошел побудить осужденного, но он в своей одиночной камере не спал, а ходил из угла в угол. Я ему сказал: «Собирайся и выходи». А он мне ответил: «Наконец-то».
На станцию со мной поехали товарищ Кнопкин, как ездовой, и верхом сопровождал товарищ Жуков, а больше взять было некого, так как вскоре была смена. Осужденного я связал и посадил в пролетку. Сам сидел рядом. Верх был поднят, и он не мог видеть, куда его везут. По дороге он неоднократно меня спрашивал: «Куда же меня везут?» На что я ему отвечал: «Куда надо, туда и везем, а разговаривать не положено».
По прибытии на вокзал товарищ Жуков спешился, оставил коня на площади, где был пост, и мы вместе повели арестованного к комендатуре. При этом бывший есаул Филатов сказал: зачем мы приехали на вокзал?
Когда зашли к коменданту, его на месте не оказалось, и дежурный сказал подождать. Я посадил арестованного на табурет посреди комнаты, сам стоял рядом, а товарищ Жуков у стола стал пить кипяток, потому что недавно сменился с поста и поесть не успел.
В это время в дежурку зашел гражданин, которого я сразу по обличью посчитал за сотрудника ЧК. На нем была надета кожанка и фуражка с красной звездой.
Этот гражданин подходит прямо ко мне и называет меня по фамилии, Поликарповым. Он сказал, что по поручению Кононова примет от меня арестованного. При этом присутствовал дежурный по станции, фамилию которого я не знаю. Этот гражданин предъявил мне документы, где он значился как уполномоченный Дончека Воронов. Я документ проверил, а он мне сказал, что выдаст расписку на арестованного, потому что поезд скоро уходит. Я сказал, что надо дождаться коменданта, но он ответил, вот же здесь есть дежурный, это все равно. После этого он сел за стол, где товарищ Жуков пил кипяток, и написал расписку по всей форме.
Я спросил, не надо ли ему помочь конвоировать до вагона. Он ответил: «Сам справлюсь» — и показал пистолет, который был у него в кармане куртки. Личность его я хорошо запомнил. После этого он скомандовал арестованному выходить, а мы остались в дежурке ввиду того, что товарищ Жуков предложил мне вместе с ним попить кипятку.
Примерно минут через пять в дежурку заходит комендант вокзала товарищ Лебедев и с ним незнакомый мне товарищ в штатском. Последний спросил у меня, где арестованный, которого нужно отправить в Ростов, на что я доложил, что сдал его под расписку товарищу Воронову из Дончека.
Этот товарищ в штатском говорит: «Воронов из Дончека — это я, а кому ты сдал арестованного?»
Тут я и товарищ Жуков стали у него спрашивать документы, но он стал на нас ругаться контрами и грозился применить оружие. Я хотел было выйти из дежурки, чтобы задержать того человека с арестованным, но товарищ Воронов приказал меня и Жукова обезоружить и посадить под арест, при этом я заметил, что дежурный по станции чего-то радовался.
Потом была поднята в ружье рота охраны и оцеплена станция, а я нахожусь под арестом до сего времени.
Ежели я в чем виноват, прошу рассмотреть меня по всей строгости революционного закона.
т. Кононов! Сдайте документ в секретный архив, а тов. Поликарпова переведите на другую работу, чтобы никто не знал.
7 мая 1921 года.
КЛУБОК
Теперь уже каждый день синяя папка с надписью «Клубок», хранившаяся у Зявкина в сейфе, пополнялась все новыми и новыми документами. В этих бумагах, написанных кое-как, на скорую руку и на чем попало, воплощались усилия десятков умов, напряжение воли, столкновение характеров многих людей — словом, работа, в которой, как и в саперном деле, ошибки недопустимы.
В начале мая есаул Филатов оказался в центре действия неведомых ему самому сил и обстоятельств. Сказать по правде, это был уже не тот кремень, каким он казался в день, когда трибунал выносил ему приговор. Месяц провел он в одиночной камере, день ото дня ожидая, когда его выведут на расстрел. И каждый час он переживал то же самое, что чувствовали люди, которых когда-то расстреливал он сам.
Когда незнакомый человек в кожаной куртке вывел его из комнаты коменданта екатеринодарского вокзала, прошел вместе с ним сквозь все посты и под конец, сунув ему в руку пистолет, сказал: «Теперь дело за вами, есаул, бегите!», Филатов едва не потерял сознание.
Незнакомец, лицо которого Филатов запомнил с фотографической точностью, назвал ему адрес, по которому он должен явиться в Ростове. Дальше все происходило как во сне. Он бежал через стрелки и тупики. Сзади была тревога, погоня, стрельба. Он пролезал под вагонами и платформами и, наконец, уже под утро втиснулся в какую-то теплушку, битком набитую дурно пахнувшими людьми. Здесь, привалясь к подрагивавшей на ходу деревянной вагонной стене, он вскоре забылся. Проснулся он уже довольно далеко от Екатеринодара в вагоне, где ехали мужики-мешочники. Они поглядывали на постороннего довольно недружелюбно, и поэтому он счел за благо на первой же станции выскочить из вагона. Оказалось, что это уже Тихорецкая. Прямо возле эшелона, на котором он только что приехал, на запасном пути, шипя и ухая, разводил пары поблескивавший новенькой краской бронепоезд с красными звездами.
В первую минуту Филатов хотел было свернуть в сторону, но потом побоялся сделать даже и это. Могут обратить внимание, подумал он и, внутренне сжавшись, нетвердо пошел вдоль зеленых бронированных вагонов. Миновав паровоз, впряженный, как водится, в середину состава, он проходил мимо раскрытой двери, как вдруг услышал:
— Иван! Боже мой, ведь это Иван! — Какой-то грузный человек спрыгнул с подножки бронепоезда и встал перед ним. Снова ощущая себя будто во сне, Филатов узнал своего родного дядю, Федосея Ивановича Куркина, брата матери.
Всего на час зашел в тот день бронепоезд № 65 на станцию Тихорецкую, чтобы взять уголь, и именно в этот час здесь должны были сойтись пути людей, не видавшихся и не слышавших ничего друг о друге почти четыре бесконечных года гражданской войны.
Федосей Иванович, бывший офицер, ныне командовавший красным бронепоездом, был рад чрезвычайно. Ему не составило труда подбросить племянника на несколько станций поближе к Ростову, а потом устроить его на пассажирский поезд. Конечно, он ни на секунду не усомнился в выдуманных историях, что поведал ему дорогой о себе племянник.
Солнечным майским утром, преображенный дядиной бритвой и частью его гардероба, есаул Филатов вышел на привокзальную площадь в Ростове. Только теперь, презрительно глядя на толпу сквозь пенсне, которое он выменял у какой-то бабки на станции, Филатов понял окончательно, что он все-таки выжил, черт побери. Мысли его, пожалуй, в первый раз за все это время вернулись к тому незнакомому человеку в кожаной тужурке.
Кто это был? Вряд ли бы центральный штаб ОРА стал ввязываться из-за него в такое рискованное дело. Там, конечно, выяснили, что арест его был случайным, и на том успокоились. Кто мог пойти на такой риск? Разгадку мог дать только новый адрес явки, который дал ему незнакомец.
Свернув от вокзала по направлению к Сенной, Филатов прошел несколько кварталов и в путанице переулков нашел названный ему дом и квартиру. Он постучал. Дверь открыла Анна Семеновна Галкина.
В кабинете на верхнем этаже здания Дончека на Большой Садовой улице те же самые события воспринимались иначе.
Майским вечером руководители операции «Клубок» собрались на совещание. Неторопливый Николаев сидел за своим письменным столом. Около него, словно загородившись настольной лампой, уперся локтями в зеленое сукно Федор Зявкин, а напротив, едва умещаясь в кожаном кресле, протянул на паркет свои ноги Павел Воронов.
— Это, конечно, плохо, что наблюдение за старой квартирой Галкиной ничего не дает, — сказал Николаев. — Впрочем, может быть, так и надо. Словом, все, о чем мы говорили, лишний раз подтверждает пословицу: риск — благородное дело. Самое главное, что его высокоблагородие есаул Филатов благополучно прибыл к месту назначения. Это факт. Но о чем он говорит, этот факт? О том, что рисковать тоже надо с головой. Ясно, что, просидев месяц в ожидании расстрела, этот орлик перышки порастерял. Ему больше и некуда было податься. Да и задумываться о том, кто его спасет, в первый момент он тоже не стал.