Без пути-следа
Шрифт:
Ветерок приятно холодил голый затылок, и она почувствовала себя так, как чувствовала на втором курсе, когда постриглась так же коротко: легкой и готовой к счастью. Солнце было медовым. Кристоф повернулся к ней от монитора, и выражение каменной сосредоточенности быстро растворилось в улыбке.
— Ньеожиданно! — кивнул он на ее прическу. — Ньеожиданно хорошо, по-русски. — И показал на листки, лежащие на столе. — Но это эбсолутно не настоящи данные! Это так не может быть, такие отклонения. Они записалы от?
— От балды, — подсказала она ему и улыбнулась
«Он все понял», — догадалась Марина. Она так и стояла в открытой двери. Ей нужно было несколько секунд, и Кристоф терпеливо молчал, не отводя глаз. Она была благодарна ему за это терпеливое молчание, за его тактичность. Кристофер Медведев. Красивый и талантливый мужчина. Ее мужчина. Или это все было неделимо: красота и талант — и называлось каким-то одним, пока что не знакомым ей словом? Да, именно, и он может так обворожительно класть ногу на ногу и так улыбаться, потому что он молодой красивый профессор, свободный и самодостаточный человек. Он больше не был для нее иностранцем. Она больше не считала себя обязанной пригибать и гасить свою красоту, от которой, она знала, мужики вокруг нее стремительно нагреваются до критической точки. Они смотрели друг на друга и молчали.
После долгих блужданий она добралась до своих. Здесь ее место.
Необходимые ей несколько секунд прошли. Протянув руку вперед, Марина махнула ему: пока — и ушла. Около часа она гуляла вокруг студгородка, собираясь с духом перед тем, как вернуться в общежитие.
Через месяц они уехали.
Глава 6
Было тихо. От солнца и свежего снега улица казалась алмазной. Митя с Толиком стояли на ступеньках банка. Толик предавался любимому занятию:
— Помнишь, как Миша на белой «Вольве» в Дон въехал? Вот салон вонял!
А в сквере перед техникумом, кусок которого был виден Мите, между похожей на чашку с мороженым клумбой и спиной красноармейца, укрытой пышной шубой вместо шинели, прошла женщина с коляской.
— Помнишь, он на своем первом «очкастом» на тот пенек заскочил?
— Помню.
— Вот вы?сь, пока снимали! Кэ че, так сами и не смогли, кран подгоняли. Того «Мерса» давно след простыл, а пенек вон, из снега торчит. Вот жизнь!
Женщина с коляской не спеша шла по скверу. Она притягивала его внимание. Издали, сквозь сверкающие алмазным блеском ветви, лица ее видно не было. Просто женщина с коляской. Расплывчатая. Абстрактная женщина. Она могла бы быть любой. Полной, худенькой, симпатичной, не симпатичной, киской, тигрицей — кем хочешь. Пластилин. Лепи, если умеешь. Могла бы быть Мариной. Запросто.
Марина гуляла с Ванечкой на пустыре перед физфаком. НИИ ФОХ располагался как раз позади физфака. Иногда, выходя из института, Митя издали видел их. Марина издалека выглядела такой же расплывчатой. Заметив его, она махала ему рукой? Он представил, что это она там, в сквере. Дожидается. Пока не заметила, что он стоит на крыльце. Он может ее позвать: «Марина! Я сейчас!» Он даже поднял руку? Толик повернулся на это его движение,
— Ладно, пойду в магазин сгоняю. — Толик шагнул на тротуар.
«Давай, а я к своим пойду», — будто бы сказал Митя и тоже спустился по ступенькам. Дальше продолжать игру не стоило. Хватит.
Началось, как водится, случайно. Давно, еще до того, как в его жизнь вернулась Люська. Митя в очередной раз поменял квартиру. Новая хозяйка оказалась старушкой бдительной, полной нешуточных принципов. Принципы сидели в ней прочно, как стальные прутья в железобетоне. Хозяйка нагрянула в первый же вечер и застала Маринкино платье развешенным на веревке в ванной. (Опрокинул чай на сумку, в которой хранил ее вещи.)
— Чье? — вскинула хозяйка синие рисованные брови.
И Митя от неожиданности ответил первое, что пришло на ум, — правду:
— Жены.
Сложив руки на животе, как на трибуне, старушка посмотрела на Митю долгим давящим взглядом.
— А вроде ж говорил, что ты один. Я ж спрашивала. Ты сказал: один, не женатый. Я еще не хотела сдавать.
— Да женатый, женатый.
— А врал зачем? — коротко раскинула она руками и снова уложила их на живот.
— А врал? Поссорились. Разводиться думали.
— Передумали?
— Передумали.
Прошла в комнату, огляделась. Не найдя больше следов, снова обернулась к нему.
— Паспорт покажи.
Все-таки было в ней что-то из тридцать седьмого. Гремя огнем, сверкая блеском стали. И он показал ей паспорт.
— Ешкин кот! И дите есть! Как же вы тут разместитесь-то? Я б и не сдала, если б знала.
— Он не здесь? Сын за границей. Учится там, учится за границей. Мы вдвоем с женой.
— Надо же!
Исследовав страницу за страницей, старушка сделалась приятной, как букет ландышей.
— Марина, значит. И где ж она?
— А-а? на работе. Она в университете на кафедре работает. У них а-а? аврал. Отчет сдают.
Она ушла тогда задумчивая, кокетливо качнув в дверях пухлым пальцем.
— Но врать все ж таки негоже. Нагородил черт-те что. — И фыркнула, уже повернувшись спиной: — Чудной. Разводиться, мол, думали.
А Митя разодрал и швырнул в мусорное ведро злополучное платье и вечером напился в дрова. Имя той бдительной старушки вылетело из памяти безвозвратно. Сколько их было, старушек, сдающих квартиры и флигели! Он помнит только фамилию. Прокофьева. Гражданка Прокофьева.
Хозяйские проверки проходили регулярно каждый понедельник, и регулярно каждый понедельник Митя был вынужден освежать декорации. Неизменное отсутствие жены, однако, вызывало подозрения: «Когда ж она бывает-то? Взглянуть бы». Праздный интерес чужого человека был неприятен. Но Митя уже втянулся в игру. Сначала трудно, ломая себя, затем спокойно и, наконец, с азартом.
Усыпить бдительность гражданки Прокофьевой, однако, оказалось задачей для него непосильной. Вскоре Мите пришлось изведать мощь ее праведного гнева. Склонность к слежке у нее была феноменальной, сын ее оказался мент.