Без семи праведников...
Шрифт:
В зале повисло неприятное молчание, и шут извинился — он сегодня не в голосе, герцог расхохотался, а мессир Портофино с усмешкой признал, что взгляды шута хоть и циничны донельзя, но ничего еретического в них нет.
— Ну, а почему ты не воспел верность моих слуг, Песте? — тихо спросил вдруг Дон Франческо Мария, — или я не настолько богат, чтобы купить чью-то верность? Ведь об уме правителя судят по тому, каких людей он приближает. Если это люди преданные и способные, сие проявление его мудрости. Если же они не таковы, то заключат, что первую оплошность государь совершил, выбрав плохих помощников. Но так редки способные… так нечасты
Шут грустно поглядел на своего владыку.
— Язык искажён, мой повелитель, и трудно сразу постичь разницу между «быть преданным друзьям» и «быть преданным друзьями», разница-то только в одной букве, и только с трезва распознаешь отличие «способности на многое» от «способности на всё» и поймёшь, как порой убийственны универсалии. Наш мессир Альмереджи верен женщинам — каждой и всю ночь напролёт. Кто станет упрекать компас за преданность северу, а флюгер за верность ветру? Но истинная верность — верность земле, кто уже предан земле, не сможет предать. Я же надеюсь, что буду верен. А вот быть преданным… это с каждым случиться может.
Герцог был бледен и казался подавленным. Словесные выверты шута были неутешительны, но Чума не сказал ничего, чего не знал бы сам Франческо Мария.
— Счастлив правитель, за которым с равной радостью идут на пир и на смерть… — уныло пробормотал он.
Песте поднялся и, подойдя к Франческо Марии, тихо опустился на колени рядом с троном. Шуту было жаль своего несчастного властелина. «Почему ты думаешь, что я не пойду за тебя на смерть?»
Франческо Мария судорожно вздохнул. Шуту он верил. Но все остальные? Песте продолжил:
— Ты всегда был верен друзьям, господин мой. Зеркало возмездия, обращённое к тебе, не будет жестоко.
— Разве мало верных, оказавшихся преданными, Грациано? — отравление борзой не выходило из головы герцога и отравляло ему жизнь.
Шут поморщился и тихо поговорил.
— Их ничуть не больше, чем тех, кто остался верен до смерти. Но сейчас ты готов утратить нечто более важное — верность себе. И что проку будет от моей верности предавшему самого себя? Ты слабеешь.
Франческо Мария был умён и никогда не считал шутов опасными, ибо знал подлинные опасности. Он всегда смеялся над шутовскими проделками Песте, подлинно веселившего его сердце, хохотал и над насмешками Чумы над ним самим — и оттого казался только умнее. Неограниченная свобода шутовства при дворе непомерно усиливала владыку — смеющийся над собой непобедим. Чума прекрасно понимал герцога и время от времени сотрясал его чертоги колкими пассажами в адрес его светлости. Шута после этого считали безумно дерзким, но Франческо Марию, снисходительно улыбавшегося, приравнивали к Октавиану Августу. Однако сейчас герцог не смеялся, но, горько улыбнувшись и кивнув Тристано д'Альвелле, покинул зал.
Чума вдруг услышал за спиной шипение Джезуальдо Белончини.
— Лизоблюд, легко ему лицемерить да падать на колени, демонстрируя преданность.
Грациано поднялся, лениво пробормотав, что тяжело упасть на колени только тому, кто стоит на четвереньках, и нашёл глазами Лелио Портофино. Тот видел лицо удалившегося с трапезы герцога и тоже был невесел.
А за общим столом неподалёку от Даноли ненавистного фаворита обсуждали дамы. Критике подвергалось дерзкое поведение
— Вы не можете не согласиться, Дианора, что его неучтивость — следствие пустого тщеславия и высокомерия! Он нагл и бездарен! — высказалась остроносенькая фрейлина Иоланда Тассони.
Дианора ди Бертацци, жена лейб-медика, спокойно возразила.
— Изящно шутить и занимательно говорить о пустяках умеет лишь тот, кто сочетает непринуждённость с богатым воображением: сыпать весёлыми остротами — значит создавать нечто из ничего, творить, Иоланда. Мессир ди Грандони — одарённый человек, — статс-дама улыбнулась.
— Грандони всегда учтив, церемонен и благопристоен без всякой фамильярности, — поддержала её Глория Валерани тоном безапелляционным и категоричным, точно вынося приговор.
— Не могу этого отрицать! — язвительно заметила в ответ синьорина Тассони. — Он всегда скрытен и непроницаем, и умеет улыбаться врагам. Но в этом — утончённое притворство и мерзейшее двуличие, да и просто — глубочайшее презрение ко всем.
— Фаворит, наделённый высотой духа, часто испытывает замешательство, видя, насколько низки и льстивы заискивающие в нём. Он платит им за раболепие презрением, но зачем требовать от него уважения к угодничеству? — эта реплика красавицы Гаэтаны ди Фаттинанти заставила Иоланду умолкнуть.
После ужина слуги внесли светильники, придворные разбрелись, кто куда, дамы с кавалерами, всеми силами избегая треклятого шута, затеяли игру в триктрак, а плотно закусивший поэт Витино читал фрейлинам и статс-дамам стихи, при этом подыскивая глазами любвеобильную особу, способную приютить любимца муз на ночь.
К шуту снова подошёл его нынешний сотрапезник, шпион Тристано д'Альвеллы Ладзаро Альмереджи, и с любопытством поинтересовался: Грациано пошутил насчёт парика или это правда? Чума, уже забывший свой взбесивший статс-даму экспромт об искусственной природе её белокурых волос, не сразу понял, о чём его спрашивает главный лесничий, а, уразумев, почесал левую бровь и выразил недоумение: ведь мессир Альмереджи, как было всем известно, охотился по ночам в покоях фрейлин — кому же знать об этом, как не ему? Мессир Ладзаро почесал в затылке. Его дело загнать дичь, пояснил он, а ощипывать её — он не пробовал. Песте дал ему хамский совет — «попробовать…»
Тут к Чуме, который хищно оглядывал дам, надеясь найти новый повод для своих ядовитых инвектив, подошёл Флавио Соларентани. С того часа, как они расстались на городской площади, они только перекинулись взглядами в зале Приёмов и за трапезой. Соларентани был бледен и выглядел взволнованным.
— Я ещё не поблагодарил тебя за советы и уроки фехтования, Песте.
Шут усмехнулся.
— Лучшей благодарностью будет отсутствие подобных случаев в будущем, Флавио. Надеюсь, произошедшее тебя вразумило?
Соларентани вздохнул.
— Ты — странный. Из тебя вышел бы хороший монах. А вот мне не надо было давать обеты. Формы женского тела томят своим неизъяснимым очарованием, и если душа не готова отринуть все соблазны мира, искушаешься поминутно.
— Ты — глупец. — Взгляд Чумы отяжелел. — Чудом соскользнул с плахи и снова лезешь под топор?
— Я понимаю. — Флавио поморщился. — Д'Альвелла зря устроил меня сюда. Но как ты можешь не видеть этой красоты? Женственная утончённость так пленительна! Как они изысканны, как грациозны…