Без семи праведников...
Шрифт:
— И какой же?
— Если он её любит, Чума…
Чума умно промолчал.
После венчания, пока Дианора поздравляла Камиллу, Бениамино шепнул Грациано на ухо несколько рецептов семейного счастья. Там был совет быть нежным и по возможности помнить, что разъярённый жеребец может ненароком разнести стойло в щепки, впрочем, заметив взгляд жениха, эскулап махнул рукой. Молодожёны исчезли, точнее, все успели заметить, как в дверном проёме мелькнула широкая спина мессира ди Грандони, умыкнувшего невесту, как лев утаскивает в нору пойманную лань.
— Господи, уповаю, к утру бедная девочка всё же будет жива, — с надеждой проронила Дианора, глядя на двери.
—
Медик ошибся. Днём, в час прибытия герцогинь из паломничества, донна Камилла ди Грандони была в числе встречавших их статс-дам и фрейлин. Она была жива и уже не была девицей, но, в общем-то, бедной не казалась.
За эту ночь супруг сумел невозможное. Нет, он не покорил мягкостью. Не ронял слов нежности. Не пытался облегчить ей боль потери невинности. Заложив засов, он снял рубашку и погасил свечу. В свете каминного пламени долго смотрел на неё, сжавшуюся на постели. Сел и медленно распустил шнуровку на её платье. Дышал глубоко и размеренно. Потом, посмотрел ей в глаза и проронил, что хочет верить, что отдавая ей свою чистоту, приобретёт любовь и она, его первая женщина, станет не только единственной, но и любящей. Эти неожиданные слова странно расслабили Камиллу и согрели. Вторгнувшись в её лоно и ощущая в сомкнутых объятиях её боль и трепет, сказал, что не понимает, очищает или освящает проступившая кровь слияние их тел и родов.
После они долго лежали подле друг друга, она поймала его улыбку, благостную и чуть грустную. Он раньше никогда так не улыбался. Он же ещё несколько часов лежал без сна в странных всплывающих и гаснущих мыслях-видениях и переживании сладости испытанного соития. Она в полусне гладила его мощные плечи. «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его. Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в сёлах; поутру пойдём в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе…»
Он стал господином, властителем и родным человеком, столь близким и любимым, что при одной мысли о нём она трепетала. Сам Чума, стоя среди придворных, не спуская ревнивых глаз с супруги, думал о том, что брачная ночь отнюдь не излечила его от чёртовой любовной лихорадки: детородный орган начал вдруг неимоверно докучать ему, мечась в штанах, как спущенный с цепи бешеный пёс. Герцог, по счастью, не просил шуток, ибо ему было не до шуток, и никто не заметил следов бледности на лице Камиллы, ибо оно ничем не отличалось от лиц остальных фрейлин и статс-дам: все они практически не спали ночь.
Глава 18
Герцогинь ждали неприятные новости. Они уехали за три дня до турнира и ничего не знали ни о гибели Тиберио Комини, ни об убийстве Франчески Бартолини, Иоланды Тассони и Антонио ди Фаттинанти. Теперь все придворные наперебой делились с Донной Элеонорой и Донной Елизаветой горестными впечатлениями — ибо больше поделиться было нечем.
Фрейлины и статс-дамы с особой теплотой и жалостью говорили об Антонио. Он никому не делал зла, был неизменно вежлив и галантен, не любил сплетен, и ни одна из них не могла вспомнить о нём ничего дурного. При вспоминании, что он собирался жениться, да так и не успел, на глаза придворных
Гибель Иоланды Тассони ужаснула всех. С девицей расправились жестоко: сначала, видимо оглушили, потом изнасиловали, а напоследок всадили в спину кинжал. Было заметно, что несчастная пыталась защищаться: мебель в комнате была перевёрнута, сорван полог с кровати, ковёр сбился. Но никто не слышал ни возни, ни криков, ибо слева пустовала комната Франчески Бартолини, а напротив, в комнате Глории Валерани, никого не было: та была у сына.
Никто ничего не заметил, всем казалось, что всё было, как обычно. Правда, Дианоре ди Бертацци показалось, что в этот вечер Франческа Бартолини была странно взволнованной, но что её обеспокоило — не знала. Глория Валерани, вернувшись от сына, натолкнулась в коридоре на труп Франчески, озлобленного мессира Альмереджи и взволнованных фрейлин. Она подтвердила, что Франческа была весь вечер странной, заглядывала к ней за настойкой лаванды, сильно волновалась, но тоже не знала, что было причиной её волнения. Правда, утром, по свидетельству конюшего Руджеро Назоли, донна на несколько часов покидала замок, но где побывала — никому не сказала.
Видел статс-даму и Адриано Леричи. В мае и июне соколы линяли, дел у Адриано не было, и потому он, прогуливаясь в галерее, видел, как донна Франческа, сказав что-то мессиру Альмереджи, пошла к себе в покои. Это окончательно убедило подеста, что его шпион не лгал, ибо и Леричи отметил, что донна Франческа была взволнована и на себя не похожа.
На вечернем туалете у герцогини Элеоноры статс-дамы и фрейлины были неразговорчивы и печальны, и с немым вниманием слушали рассказ герцогини о паломничестве. Донна Элеонора описала аббатство Сан Винченцо в ущелье Фурло, аббатство в Ламоли ди Борго Паче, аббатство Святого Томмазо вблизи Пезаро, тысячелетний Скит около Фонте Авеллана, где герцогини были три дня, они молились и во францисканском святилище Беато Санте в Момбарочьо, видели образ плачущей Мадонны в Пеннабилли.
Пока Камилла была в покоях герцогини, Грациано ди Грандони наведался к себе. Утром он убрал с постели окровавленную простыню, но теперь вынул её из ларя. Это было свидетельство её чистоты и его мужества. Но что так тревожит? Или тяготит? Или просто томит? Брачная ночь принесла Грациано не покой, но что-то неясное, гнетущее. Что-то мелькнуло в предрассветном сумраке, какое-то понимание чего-то сокровенного — и погасло.
Чума снова спрятал простыню, вызвал слугу, распорядился об ужине, велел убрать в комнате и застелить постель. Вернулся к покоям Донны Элеоноры и вдруг испугался. Что, если все ушли? Где она? Он ринулся к двери, но услышал голоса. Приём продолжался…
Песте стал ждать выхода статс-дам и фрейлин. Сердце его билось неровными толчками, он молча смотрел как за окном в галерее с востока на предместье наползает дымная серая туча. Чего он дрожит? Чего боится? Грациано был внутренне бесстрашен и этот осознанный вдруг липкий страх — не чужой силы, но чужой подлости, бьющей исподтишка, — оледенил злобой сердце.
Чума понял, чего испугался. Испугался, что злобствующая в замке гадина может покуситься на Камиллу, на его женщину. Да, теперь ему было, что терять. Осознание этого страха взбесило Чуму. Он ничего терять был не намерен, он ничего не позволит у себя отнять. Тем более, данное ему Богом. Это не турнир, противника не видишь, но кто смеет заставлять его трястись от страха? Тут Чума спиной ощутил чьё-то присутствие в зале и резко обернулся, бездумно уронив руку на рукоятку даги.