Без Веры…
Шрифт:
Вот такая вот у нас семейка… Аристократия помойки, натурально!
– Долгохонько ходите, Алексей Юрьевич, – встретила меня Фрося в дверях, неодобрительно поджимая губы и даже не думая помогать, хотя бы и формально. Возраст и внешность у неё самые невнятные, и вся она какая-то оплывшая, сырая, неопрятная – притом, что внешнее очень хорошо гармонирует с внутренней сутью.
– И тебе доброго дня, – вяло отозвался я, ставя ранец на пол и переобуваясь в домашние туфли.
– А-а, явился? – фыркнула Люба, выглянув из комнаты и выразительно задержав взгляд на моей побитой физиономии,
Нина, младшая, и вовсе не стала выглядывать, отчего во рту стало кисло. Я… а точнее, моё юное Альтер-Эго сестёр любит, почему-то испытывая перед ними острое чувство вины.
– А, вот оно что, – сообразил я, поймав очередной кусочек воспоминания. Я – Он почему-то винил себя в уходе матери. А далее – снежным комом одно к одному. Озвучивание этой надуманной вины, масло в огонь со стороны отца (из-за пьянства, блядства и рукоприкладства которого и ушла мама) с перекладыванием вины с любимого себя на подставленную выю, ну и своеобразный характер вообще всех "родных человечков", готовых винить в любых проблемах кого угодно, но только не себя!
– Чевой вам, Алексей Юрьевич? – выглянула с кухни служанка. Всей почтительности в ней – именование по имени-отчеству, потому как батюшка так велел. Мой, разумеется. Наследник!
Как это сочетается с перекладыванием вины и фактическим игнорированием сына… А так и сочетается! В прошлой жизни немногим лучше было, до слёз всё знакомо! Не один в один, но ох как знакомо…
– Обед, спрашиваю, скоро? – поинтересовался я, подавив рвущиеся наружу чувства. Служанка, поджав бесформенные губы куриной гузкой, ничего не ответила и удалилась на кухню греметь посудой, выразительно вильнув толстым задом. Память тут же подкинула воспоминание… о случке, наверное. Иначе я это не могу назвать.
Спит мой папаша с Фросей, так вот. Понятно, что у взрослого мужчины есть… потребности, но Фрося?! Впрочем, сильно пьющему коллежскому секретарю [3] в возрасте под пятьдесят сойдёт и такая. И что-то подсказывает мне, что со служанкой он… хм, спаривается только тогда, когда нет денег на проституток. В общем, та ещё парочка – жаба с гадюкой!
Не дождавшись ни обеда, ни ответа, я удалился в крохотную узкую комнату, напоминающую пенал, и как был в форме, так и завалился на застеленную постель. В голове – каша, впереди – ясное понимание приближающегося Апокалипсиса и острое желание шагнуть с крыши.
3
Коллежский секретарь, это десятый класс в Табеле о рангах. Соответствует поручику.
Может быть, удар об асфальт закончится тем, что этот кошмар окажется сном, и я, проснувшись, сяду в своей постели. А потом забуду всё, что снилось, и останется только память, что была какая-то гадость… да и чёрт с ней!
…что-то холодное легло мне на раскалённый лоб, а потом сухие пальцы болезненно
– Ну-с! – бодро сказала физиономия, обдав запахами лекарств и больных зубов, бесцеремонно вертя мою голову и пристально глядя через очёчки в золочёной оправе равнодушными глазами, – Сколько пальцев?
– Два, – вяло отозвался я, не вполне соображая, – а теперь три.
– Ну, что я могу сказать? – физиономия отпрянула от меня, и я машинально повернул голову вслед.
– Неприятно, разумеется, – с казённым сочувствием продолжил врач, сидя на стуле подле моей постели и отсчитываясь о ситуации стоящему в дверях отцу, – но и ничего страшного. Гимназисты, бывает, от переутомления в обморок прямо в классе падают. А травмы…
Он пожал плечами и заключил равнодушно:
– Ничего страшного. Дети, что вы хотите!
– Так что? – поинтересовался отец, не слишком убедительно показывая голосом озабоченность моим состоянием.
– Недельку пусть отдохнёт, – постановил медик, – записку в гимназию я сейчас же напишу. Где же… а, вижу!
Сев за мой стол у окна, он подвинул чернильницу поближе, проверил перо и быстро набросал записку, вырвав листок из специального блокнота.
– Вот и всё, – медик встал, протягивая записку отцу, – Денька три постельный режим и никаких уроков, а потом можно постепенно вставать.
– Так может, и нечего дома бездельничать? – не к месту оживился отец.
– Ни в коем случае! – заступился за меня медик, – Вы что, нервической горячки хотите?
Он принялся что-то объяснять отцу, поминутно поправляя очки и вставляя в разговор медицинские термины.
– Может, по рюмочке? – предложил Пыжов старший, пытаясь перейти в привычные рамки.
– Хм… – зажевал губами врач, явно напрашиваясь на уговоры.
– Калгановой!? – наступал отец, и медик, так и оставшийся безымянным для меня, удалился в гостиную.
Дверь в комнату так и осталась приоткрытой, и я хорошо слышу голоса, звуки собираемого стола и всю ту суету, что сопровождает появление гостей. Юрий Сергеевич, то бишь папенька, впечатление производить умеет – за что, собственно, и держат на службе. Ну и за происхождение, не без этого…
Подробностей не знаю, но память уверенно подсказывает, что дворяне, особенно потомственные, при поступлении на службу или учёбу вполне официально имеют фору. Да и уволить их с государственной службы не так-то просто!
Скрипнула дверь, и в комнату вошла Фрося, поменяв на лбу вымоченную в уксусе тряпку. За ней, несколько минут спустя, заглянула Люба, и хмыкнув, удалилась прочь, не сказав ни слова. Нина так и не заглянула.
– … в траты батюшку ввёл, – разбудив, укоризненно сказала Фрося, и сжав бесформенные губы в комок, поменяла повязку.
– Вставать мине теперь из-за ево посередь ночи… – услышал я недовольное Фросино ворчание, и служанка, демонстративно шаркая по полу толстыми ногами в старых опорках, удалилась прочь, прикрывая за собой дверь, – Вот ишшо! Тоже, придумали господа!