Без вести...

Стенькин Василий Степанович

Мелов придвинул стопку бумаги и стал записывать свои мысли, произнося вслух:

«Русские крестьяне, насильно загнанные в так называемые колхозы, отказываются подчиняться красным советам. Как сообщает наш благожелатель, находящийся за железным занавесом, крестьяне срывают ненавистные им планы большевиков. Власти предписывают строить скотные дворы, склады для зерна и другие здания, но колхозники бастуют и не приступают к строительным работам...»

— Это же неправда.

— Ххы, ххы, ххы... Все правильно: и там о срыве планов — и у меня, и там к работам не приступили и у меня то же.

— Слова-то те же,

смысл иной.

— Дорогой мой. Я отлично понимаю: мои статьи и очерки — чистейший вздор, небылицы, высосанные из пальца. Об этом знает и редактор. Ему надо поддержать честь нашей фирмы. Союзники пока щедро платят. Все довольны, ххы, ххы, ххы...

Иннокентий еле сдерживался при виде столь наглой откровенности шефа. Мелов не просто откровенничал. О самых грязных делах он рассказывал не просто, а с оттенком гордости. Было предельно ясно, что этот тип признавал лишь одного бога — деньги и служил только этому богу.

Мелов защелкал колесиком зажигалки, высекая целый пучок искр. Фитиль не загорался — кончился бензин. Он сбегал в соседнюю комнату, принес кусочек коробки и несколько спичек. Глубоко затянулся.

— О чем мы говорили? Ах да, ты, конечно, хочешь мне сказать о принципах. Ах, принципы! Ххы, ххы, ххы... Их хорошо иметь тому, у кого постоянно водятся деньги. А мои карманы чаще пусты. Принципами сыт не будешь. Так-то, дорогой мой.

— Может, сходим пообедать? — предложил Иннокентий.

— Согласен. Это важнее всякого принципа. Когда у меня пуст живот, пуста и голова, никакие идеи не заводятся.

Во второй половине дня, в момент самой оживленной беседы вокруг фактов, которые Борис умело переставлял с ног на голову, зашел Милославский. Темно-серый костюм модного покроя, накрахмаленные манжеты и воротник, черная бабочка. Поздоровавшись, уселся в свободное кресло. Появление его было неожиданным, никто не начинал разговора.

— Вы что, целыми днями сидите молча? — Милославский улыбнулся.

— Нет, — отозвался Мелов. — Иннокентий Михайлович воспитывает меня.

— То есть?

— Считает, что принципов у меня нет, много клеветы... Ххы, ххы, ххы.

Милославский с досадой и огорчением посмотрел на Каргапольцева. Иннокентий поспешил обратить слова Бориса в шутку.

— Разговор шел о том, Константин Витальевич, что важнее — деньги или принцип. Что касается клеветы, то... я этого не говорил.

— В политической борьбе, — поучающе проговорил Милославский, — все средства допустимы. Даже клевета, она — одно из активных средств борьбы. А теперь о главном. По моему представлению тебя, Иннокентий Михайлович, вызывают во Франкфурт. Хотят с тобой познакомиться. Побываешь в Исполнительном бюро, в издательстве «Посев» — многое поймешь.

— Благодарю за доверие.

На самом же деле сообщение Милославского застало врасплох. «Надо ли соглашаться на поездку, не сорвется ли так хорошо налаженное дело с уничтожением литературы? Вечерком забегу к дядюшке Курту».

— Когда нужно ехать?

— Чем раньше, тем лучше.

— Что ж. Сегодня пятница, можно в понедельник...

— Революции нужны люди, готовые выполнить любой приказ, — все с той же торжественностью произнес Милославский.

В голове же Иннокентия билась одна мысль: «Не запутаться бы, только не запутаться...»

Возвратившись поздней ночью от Фишера, он долго вглядывался в черный потолок.

«Попал в сложное положение. Отказаться от предложения Милославского — значит потерять его доверие. Принять его — можно еще больше запутаться в сетях НТС. И дядюшка Курт что-то не договаривает, видно, опасается за меня. Послушаешь его, так и отказываться от поездки нельзя и ехать вроде не следовало бы».

Николай Огарков — солдат «русской охранной роты» — охранял американские склады на немецкой земле. Он стоял на посту и думал: «Сергей и Люся оказались за тридевять земель, в Австралии, а ведь стремились домой, на родину. От них пришло только одно письмо — из Италии, а потом словно в воду канули: ни слуху ни духу.

Каргапольцев метнулся к «солидаристам». Тут не все ясно: ведь Иннокентий всегда со злостью отзывался об НТС. И вдруг связался с ними. Непонятно.

А сам он, Николай Огарков, русский парень из степного Заволжья, стал солдатом американской армии. Свои действия он не одобрял и не осуждал: чему быть, того не миновать. «На родину дорога закрыта, — рассуждал он, — в жизни осталась одна радость: крепко выпить да плотно пожрать».

...Веселятся, бражничают американские солдаты на немецкой земле. По всему видно, что обосновались они здесь надолго. Сотни поселков, каждый — маленькая Америка. Правда, некоторым немцам это не очень нравится. Но стоит ли считаться с ними? Бывает, что между американскими гостями и хозяевами-немцами возникают сражения: в ход пускается все, от пивной кружки до пистолетов. Американский журнал назвал такое положение «Щекотливым сосуществованием». И правильно! Почему не пощекотать за чужой счет нервишки, мелкие страстишки и цепкие лапы. Немцы подсчитали и уже успели раструбить на весь мир, что каждый рабочий Федеративной Республики четыре дня в месяц жертвует на содержание заморского воинства. Слов нет, дорого обходятся союзники. Немцы волнуются, шумят. А триста тысяч американцев, удобно устроившись в западногерманском «раю», спокойно продолжают свое «щекотливое сосуществование».

Для охраны военных баз и гарнизонов богатые оккупанты набирают наемников. Мало ли по свету шатается людей, готовых за деньги служить хоть самому дьяволу...

И стоит Николай Огарков на посту, возле склада боеприпасов... Стоит и думает.

Он хорошо помнит, как его привезли в небольшой поселок Эшендорф на окраине Франкфурта-на-Майне. Двухэтажный особняк был огорожен каменным забором. На первом этаже кухня, столовая, гостиная и несколько служебных кабинетов. Большой двор походил на старый запущенный сад: раскидистые яблони с потрескавшимися стволами, густые заросли смородины и крыжовника. Высоко над крышей сплелись кроны каштанов.

Первым человеком, которого встретил Николай в особняке, был толстый лысый блондин с лицом, похожим на заходящую красную луну. Он спокойно и без придирок проверял документы, заполнял анкеты. Вопросы обычные: имя, фамилия, когда и где родился, давно ли в Германии, не примыкал ли к коммунистам. Исполнив все формальности, вручил направление на медицинскую комиссию и талон в фотографию.

Тяжело пыхтя и отдуваясь, довел до комнаты, произнес «здесь» и удалился, скрипя ступенями.

Второй этаж. В комнате четыре койки, аккуратно застланные пикейными покрывалами розоватого цвета.