Бездна
Шрифт:
"маминым" жестом (ком - в горле) без конца подтыкал ему под бок одеяло. Он
совсем не противился этому - только улыбался своею дивной улыбкой. Но как
светились, хоть уже и немного слезились, его серые глаза.
Меня всегда поражали тяжелые металлические предметы. Точнее - тот
Мастак, впаявший столько жизней, страхов и надежд людских в оружие,
принадлежавшее дедушке. Во-первых, конечно, привораживал
звонко-трубно-органный металл ружья,
что не помню ни рисунка на нем, ни надписи из тяжелых букв, ни даже
калибра.
Хотя отчетливо видение дроби, боль от нее же, попавшей на зуб, и
острейший нож для нарезания пыжей, об который я без конца умудрялся
резаться - а взрослым резался исключительно о тупые лезвия. Воображение
мое захватил невесть откуда (разумеется, только для меня) взявшийся,
тяжелый, звенящий своими безукоризненными гранями штык. Почему-то все
близкие называли его "японским", а вот куда он исчез - загадка для меня до
сих пор.
*
4
Наши игры "в войну" внезапно закончились подкопом под воинский
склад, похищением противогазов, дымовых шашек и забрасыванием ими, после
того как мы подперли снаружи все двери здания, танцевального вечера
старшеклассников в родной школе.
Удивительно, что никто не донес, и "поджигателей" тогда не нашли. Но
дедушка знал все и очень долго сердился, но тоже не выдал. Он, наверное,
осуждал и все предыдущие мои поджоги, однако всегда старался разобраться в
причинах, понять почему.
И это впервые от дедушки услышал фразу, глубоко мне запавшую: живое
должно жить. Она потом стала любимой у моей мамы.
Навсегда запомнил выражение необыкновенно умных дедовых глаз, когда
он рассказывал историю тети Лизы, на которую поднял руку страшный палач
энцефалитный клещ.
В детстве я не мог долго быть рядом с нею: стены вдруг начинали
ходить ходуном, потом карточно рушились, слезы подступали и захлестывали
щеки и горло. Владеть собою учился с трудом, поэтому выход был один
бежать прочь, страстно желаемую помощь для нее искать неизвестно где, у
кого.
Разумом понимал, что моих еще нетвердых сил бесконечно мало, чтобы
помочь, - мог только утешить. Мне становилось дико стыдно - тогда
возвращался и утешал, отвлекал на значимые только для нас разговоры и
обнимал ее наотмашь ручонками и всею душой.
*
5
Дедушкин сын Володя (мой отец) умер рано - на сорок втором году
жизни. Нам было: сестре - семнадцать, брату - десять. А мне чуть не
хватало
той холодной последней папиной ночи. Содержание сна рассказал деду на ухо,
приехав к нему и обняв за жилистую шею.
Но ни рядом с дедом, ни с другой родней - и это великая заслуга
нашей всегда молодой мамы - мы никогда, ни единой минуты не чувствовали
себя сиротами. Слово-то я, конечно же, знал, но оно всегда было мимо
ведь у меня были мама, и старшая сестра, и старший брат.
Мой побег в шестнадцать лет из дома дедушка воспринял как надо и
всегда с нетерпением ждал моих нечастых приездов и бесконечных рассказов
обо всем, что захлестывало нас обоих тогда. Так шли раз за разом к дедушке
волны-цунами: одна - из "тишайшего" океана, словно вздохнувшего невдалеке
от уставшей от обилия всего передового Японии, а другая - из ненасытной,
резко континентальной и бесконечно близкой Сибири.
Со временем водоворот жизни втянул меня до макушки, но до сих пор не
могу себе простить, что не сумел рвануться издалека на прощание с дедом.
А, может быть, он не уснул, а просто ушел с пути дерзких да молодых чуть в
сторону.
*
6
Дед постоянно подтрунивал (говоря, что он и сам - такой же) над
семейной атавистической слабостью к огню, пылающим углям, лесному костру,
и над неукротимой тягой к спичкам, кремням, зажигалкам. Но всерьез он
сердился, буквально выдирал из моего рта горелые спички или даже целые, не
горевшие - терпеливо объясняя, что ничего питательного и даже просто
необходимого мне, растущему, в спичках нет. А вот толченое стекло там
очень даже может быть. И далось ему это толченое стекло. Похожий случай,
по его рассказу, был с Петром Первым, но ведь мне-то запомнилось.
Кроме домашнего варенья и разного рода соков дедушка, помню, любил
кагор. Почему именно это, раз-два в праздники виденное мною, запомнилось
не знаю. Слово "кагор" было произнесено, но реального его наполнения и
ничего из сопутствующий событий и запахов не помню, хоть убей. Непонятно
почему, но звучно и ясно осталось в памяти, как уроненная дедом на пол
тяжелая старинная монета, вихляя, добралась до меня и отчетливо произнесла
подле шести наших (вместе со стулом) ног: кек-ко-нен.
Снова пытаюсь взнуздать малопослушную память и вызвать размываемые
картинки далекого времени, но никак не могу вспомнить его