Бездна
Шрифт:
Официант был прав.
Сергей Иванович складывал цены. Первое, второе, третье, ну и за Лену, естественно (так принято), – вот тебе и круглая сумма.
– Я буду греческий салат и кофе с десертом, – сказала Лена. – А ты?
– «Цезарь» и эскалоп из свинины.
– А кофе и сладкое?
– Думаешь?
– Я настаиваю.
– Тогда я доверюсь твоему вкусу. Что скажешь насчет вина? Может, возьмем по бокалу?
– Я люблю красное. И сухое.
– Я тоже. Есть молдавское и грузинское.
– Какое молдавское?
– «Каберне» и «Мерло».
– Я за «Мерло».
– Где там наш парень?
Лена махнула рукой официанту.
Без явных эмоций, но с отсветом внутреннего чувства на плоском невзрачном лике, он приблизился к ним с мини-блокнотом и шариковой ручкой:
– Слушаю вас.
Они заказали, и он оставил их наедине друг с другом.
Они знали, что нужно делать и зачем они здесь, но, слово за словом, фраза за фразой, не двигались с мертвой точки. Они лишь изредка заглядывали друг другу в глаза, мучаясь от того, что совсем не о том они говорят, о чем нужно. В общем, все ожидаемо. Уже что только не обсудили: погоду, работу, даже этого официанта, – все ни о чем, все пустое. Срочно требуется средство для купирования неловкости и облегчения коммуникации, средство с градусами.
Аллилуйя!
Он идет к нам!
Наполнив бокалы с тем постным видом, какой часто бывает у официантов, он уронил на стол красную каплю, не извинился и был таков с початой бутылкой. Он шел с чувством собственного достоинства и превосходства, выгнув назад длинную спину и выставив вперед подбородок. Он знал, что колхозники не закажут по второму бокалу этой столовой дешевки.
– Не закусывая? – Сергей Иванович улыбнулся.
– Быстрее подействует.
Они подняли бокалы и посмотрели друг другу в глаза.
– Тост? – спросила Лена.
– За будущее.
– За светлое?
– За то, чтобы оно было.
– Как-то
– Жизнь вообще штука не очень веселая. Слышала песню Цоя: «А жизнь – только слово, есть лишь любовь и есть смерть»?
– Нет. У меня есть альтернативный тост. – Пауза. – За нас.
– За наше будущее, – он склеил два тоста.
– За наше.
Они чокнулись и сделали по глотку.
– Как? – она на него смотрела. – Нравится?
– Вкусное.
– Мы с тобой все не о том, не находишь?
– О чем надо?
– О нас.
– Или сначала еще выпьем? Что бы ты хотела услышать?
– Как нам жить дальше.
– Дружно.
– В последнее время с этим не очень.
– Надо стараться.
– Я стараюсь и хотела бы, чтобы ты тоже старался.
Она умолкла, почувствовав фальшь в их диалоге.
В общем, мило поговорили. Чего ты ждала? Пылкости и страстных признаний? В жизни, лапочка, все иначе, чем в глянцевых книжках и ярких фантазиях матери-одиночки. Если честно и трезво, ты сама не знаешь, чего хочешь и как будет лучше. Может, ты хочешь, чтобы все было как прежде? Тебя страшит будущее, где нет места наивности? Какое оно, это будущее?
Вот и салаты.
Стукнув перед ним блюдом с греческим, а перед ней – с «Цезарем», официант не только не извинился, когда ему вежливо указали на его маленькую оплошность, но и молча выразил неудовольствие: его лицо стало каменной маской, когда он двигал тарелки. «Что за работа такая? – подумал Сергей Иванович. – Одно дело, когда студенты трудятся официантами, можно за них только порадоваться, и совсем другое, когда взрослый дядя носит стопки грязных тарелок. Что он чувствует? О чем думает? Одно можно сказать точно – он себя уважает, и род деятельности этому не помеха. Остро нуждаясь во внутренней целостности, человек найдет оправдание любому делу и образу жизни. Чтобы его не тревожить, совесть подстраивается под него. Даже у киллера есть оправдание. К примеру, такое: „Если не я сделаю это, это сделает кто-то другой“– или такое: „На войне как на войне. Если не ты, то – тебя“. Если бы киллера мучала совесть и призраки жертв тревожили его по ночам, он не выдержал бы и застрелился».
Официант уважает себя больше, чем кого бы то ни было. В конце концов, кто-то должен быть официантом. Это такая профессия. Если все станут философами, учеными и поэтами, долго ли протянет наш мир?
Вино заканчивается, надо взять еще по бокалу. А что если сегодня напиться? Давненько такого не было? Со студенческих пор? Забыл, что такое пить, рюмка за рюмкой, с девушками и громкой музыкой, а после этого бегать к белому другу и есть активированный уголь пачками? Что тебя останавливает? Совесть? Тогда вспомни случившееся накануне, во всех эмоциональных подробностях: как Оля пришла домой в полпервого ночи, пьяная, как вы мило выяснили отношения, – и тотчас справишься с совестью. Мучаясь утром похмельем, она уехала в командировку, так что теперь ты свободная личность в своем собственном распоряжении.
Он попросил официанта налить еще по бокалу. Выслушав молча, тот ушел с прежним нордическим видом, но удивленный: чтобы колхозники – и по второму бокалу?
– Продолжим? – она улыбнулась.
– Да.
– За то, чтобы было чуть меньше здравого смысла.
– Этого дела много, я бы с кем-нибудь поделился.
– С Проскуряковой.
Он знал об инциденте в учительской. Лена все ему рассказала, не дожидаясь, пока он узнает это от какой-нибудь местной сплетницы, с ее ценными комментариями.
– Я бы с ней поделился стрихнином.
– Надеюсь, она кое-что вынесла из нашей беседы.
– Ты все правильно сделала. Дзинь?
– Дзинь-дзинь!
Напряжение растворяется. Уже не боишься, что в твоем взгляде увидят все твои тайны. Прятать нечего. Будь что будет. Пьяные волны куда-нибудь вынесут: на рифы утренней головной боли или в открытое море, где может случиться всякое. Только знаешь ли цену, которую ты заплатишь?Эскалоп был просто огромным.
– Пол поросенка и полкилограмма картошки, – прокомментировал он. – Ну-ка. – Он отрезал кусочек. – Очень вкусно. Но много.
– Я в тебя верю. Знаешь, а я хочу водочки, – вдруг сказала она как-то мечтательно. – Чтобы с грибочками маринованными.
Он удивился.
– Шутишь?
– Нет, я серьезно. Закажем по пятьдесят граммов?
– Или сразу графинчик, чтобы два раза не бегать?
– Да, Ипполит Матвеевич, с сосисками по рубль двадцать пять и с солеными огурцами. А если серьезно?
– Я не любитель водки, но составлю тебе компанию.
Он чувствовал, что ассоциация с Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым на свидании с Лизой ему неприятна. Есть, впрочем, отличие: не он предлагает пить водку, а девушка. Но мысли о сумме счета у него воробьянинские.
– Здорово! Нельзя же все время быть учительницей музыки, которая пьет только легкие спиртные напитки! – Она улыбалась.
Он до самого последней секунды думал, что она шутит, но она не шутила.
Она позвала официанта и попросила соленья и водку. Двести граммов. Похоже, она шокировала его, а его эмоции выразились в том, как он коротко вскинул жидкие брови. В его картине мира все встало с ног на голову, и он не знал, что думать. Что будет дальше? Он ушел озадаченный.
К этому времени половина столиков была уже занята, а на маленькой камерной сцене четверо музыкантов настраивали аппаратуру, переговариваясь вполголоса. Уже не было ощущения незаполненного пространства, как сначала. Глядя по сторонам, Сергей Иванович чувствовал приятное головокружение и радовался, что наконец-то расслабился.
Официант принес водку (в стеклянной емкости, похожей на колбу), две рюмки и блюдо «Бабушкины разносолы», где было все, что хотела Лена.
Ее спутнику снова не верилось, что это серьезно.
Официант разлил водку по рюмкам.
– Сказка! – Лена взяла свою. – Выпьем за то, чтобы рядом с нами было больше хороших людей.
– Когда выпьешь, люди кажутся лучше, чем они есть.
– Тем более.
Они чокнулись.
Раз – и рюмка Лены уже пуста и она, сморщившись, тянется тонкими пальчиками к блюду с соленьями.
– Ух ты! – выдохнула она. – Классно!
Он смотрел на нее со смесью удивления и восхищения.
– Еще?
– Пока хватит.
– Твое здоровье! – Коротко выдохнув, он выпил водку без удовольствия, но с мыслью о том, что, кажется, он на пути к цели.
Какая горькая! Как давно он не пил водку!
Взяв с блюда огурчик, он сунул его в рот. Вкусный, прямо домашний.
– ВСЕМ ДОБРОГО ВЕЧЕРА!
На сцене стояла девушка с длинными светлыми волосами.
– Мы группа «Black Swan» и сегодня мы исполним для вас несколько песен, которые, мы надеемся, вам понравятся.
Она сделала знак музыкантам, и те начали.
Это же…
«Wish you were here». Blackmore\'s night!I\'ve got feelings for you,
Do you still feel the same?
From the first time
I laid my eyes on you,
I felt joy of living,
I saw heaven in your eyes…
In your eyes…
Длинноволосые парни играли, а девушка пела сильным чувственным голосом, вкладывая всю себя в свой голос и проживая целую жизнь в одной песне. В песне было все: грусть, воспоминания, любовь и еще нечто такое, для чего у него не было слова. Эта была песня о прошлом, но ему слышалась в ней вера в будущее. Песня струилась плавно, он плыл вместе с ней, а потом, когда вступила электрогитара, он подумал о том, что сегодня ОСОБЕННЫЙ ДЕНЬ.
Они вышли на улицу, и теплый зимний вечер встретил их снегопадом.
Они были в зимней сказке. Падая сверху, с темного неба, хлопья снега кружились в желтом свете уличных фонарей, было белым-бело, и ему вдруг вспомнилось, как папа катал его в детстве на санках с алюминиевыми полозьями, как было весело и как прихватывало легким морозцем пухлые щечки мальчика. А как счастлив был этот маленький мальчик, когда после боя курантов, ночью, он шел на главную елку с родителями! Они жили в центре города, и до елки было рукой подать. Искры Бенгалии и простенькие хлопушки, – что в сравнении с ними нынешняя пиротехника? Что в сравнении с детскими санками нынешние бюргерские S-классы?
Впрочем, сегодня он тоже счастлив, по-взрослому счастлив.
Какой здесь воздух!
После прокуренного кафе они дышали полной грудью и не могли надышаться. Как классно! Хочется жить. Долгими серыми буднями ты хочешь чего-то светлого, тщетно силясь проникнуть в суть мироздания с грузом ненужного опыта, и однажды приходит день, вознаграждающий тебя за твои муки и вынужденное терпение. Не упусти свое счастье. Свой ШАНС. Если ты не решишься его использовать, то потом, когда ты будешь стар и дряхл, когда твой разум и немощное тело будут ждать смерти; когда в твою маленькую темную комнатку с запахом старости не сможет пробиться солнце; когда, сидя в сломанном кресле или на лавочке у подъезда, ты вспомнишь давно минувшие и почти стершиеся в памяти годы, – ты, быть может, вспомнишь и этот шанс, один из немногих, который был дан тебе и который ты не использовал. Не попробовал. Не отважился. А уже через миг было поздно. Самая страшная пытка – невозможность изменить прошлое.
– К метро? Или еще погуляем? – Она взяла его под руку.
Она спросила так, что стало понятно, что правильный ответ только один.
– До твоего дома.
Она улыбнулась:
– Это
– Ночь длинная.
– В таком случае идем прямо, а там будет видно.
– Это хорошее направление. Главное, убедиться в том, что не ходишь по кругу.
– Как, кстати, книга? Ты обещал продолжение.
– Оно есть. И почти готово к прочтению.
– Заинтриговал бедную девушку. Я вся измучалась.
– Потерпишь еще немного?
– Долго?
– Нет.
– Ладно.
Был зимний вечер двадцать третьего ноября две тысячи первого года. На улице было немноголюдно, жители города спрятались в душных комнатках, вместо того чтобы радоваться снегу и жизни, и что они им? Это их вечер и их город. Их сказка. Они дошли до площади Ленина, а там свернули к Центральному парку, с которым у каждого из них были связаны теплые воспоминания. Здесь они гуляли студентами, здесь целовались, здесь пили пиво на лавочках. Сегодня здесь тихо и снежно. Они прошли по главной аллее, вернулись, и за все это время почти никого не встретили. Снег все падал и падал, и Лена держала его под руку, и он чувствовал тепло ее тела через одежду.
В половине десятого они спустились в метро. В шумное место, где много народа и мрамора.
Концентрация алкоголя в крови уменьшается, все четче фокусируется реальность, и они знали, что сказка скоро закончится и вряд ли когда-нибудь повторится. Теплый снежный вечер вот-вот сменится одиночеством и привкусом горечи от несбывшегося.
Они на площади Маркса.
Здесь тоже идет снег.
Что будет через пятнадцать минут? Что он скажет и как они попрощаются? А что если… Лена пригласит в гости? Что будет дальше? Чего ты хочешь? Если у тебя будет выбор, что сделаешь? Порой так хочется знать будущее, но, пожалуй, не стоит. Нам жизненно необходимы надежды. Если они сбудутся, то зачем знать об этом заранее, а если – нет, то какой смысл заранее разочаровываться? Тем более что второе случается чаще.
– Зайдем на минутку? – спросила Лена, когда они шли мимо местного супермаркета. – В холодильнике мышь повесилась.
– Да. Мышку жалко.
Почувствовав внутренний прилив радости от того, что они еще некоторое время будут вместе, он тщательно это скрыл.
Он знал, что сделает.
– Можно я тебя на минутку покину? – сказал он у витрины с сырами.
– Да, – она улыбнулась. – У касс встретимся.
– Договорились.
Когда она подошла к кассам, то увидела, как он складывает в пакет фрукты, вино и торт.
Под ее взглядом он залился краской.
– Ты кушаешь тортик после одиннадцати? – спросил он.
– Да. С удовольствием.
– Здорово! Значит, я не буду пить и есть в одиночестве.
– Было бы грустно. А я не хочу, чтобы тебе или мне было грустно. Я хочу праздника с тортом.
Через минуту они подошли к ее дому. Лена волнуется, ей немного не по себе, он это чувствует. А уж как волнуется он! Думал ли он, что вернется сюда? Он был здесь месяц назад. За этот месяц они стали другими. Их отношения стали другими. Когда в тот вечер он вернулся от Лены, Оля спросила его, есть ли у него другая женщина, и он ответил, что нет. Он не лгал. Оля снова спросила вчера – и он, сказав «нет», понял, что лжет.
Не откладывая дело в долгий ящик, они занялись приготовлениями к позднему ужину: Лена нарезала фрукты и сыр, выложила их художественно на блюде, а он, вооружившись стареньким штопором, бился с пробкой. Она не сдавалась, упрямилась.
ХЛОП! – дело сделано.
Они расставили все на столике возле дивана; Лена включила музыку, бра и выключила верхний свет.
Наполнив бокалы, он сказал тост:
– За счастье!
Выпив, они вспомнили, как в прошлый раз пили кофе, а потом пришло время второго тоста.
– За нас? – Она словно испытывала его взглядом, всматриваясь в его мысли.
– Да.
Они выпили. Кажется, они оба хотели напиться. Сказывалось волнение.
– Чудненько! – Лена выразила эмоции. – На старые дрожжи!
Когда через некоторое время, отвлекшись от разговора, она потянулась к бокалу, то увидела, что он почти пуст. Она обратилась к нему с шутливым недоумением:
– Ты не пил из моего кубка?
– Нет.
– Это все я?
Он улыбнулся молча.
– Вдруг я стану буянить?
– Будет весело.
– Может, вместе, чтобы никому не было стыдно?
– Поддерживаю. Но возможности для этого ограничены.
Он наполнил бокалы.
Поздний зимний вечер, тихая музыка, мягкость ковра под ногами, отсутствие резкости, легкое головокружение, близость Лены, – все это смешалось, слилось, и он уже не мыслил, а чувствовал. Сколько сейчас времени? Что будет завтра? Что будет в следующую минуту? – этих вопросов не было. Уже давно ему не было так хорошо, так свободно. Сегодня он может все. Нет ничего невозможного. Будущего нет. Есть настоящее, в котором они рядом друг с другом.
– Может быть, потанцуем?
Это сказал он или ему показалось?
– С большим удовольствием. – Она встала с дивана первой.
Они вышли в центр комнаты, где их ждала музыка. Обволакивающая, плавная, теплая, она струилась волнами и бережно их качала. Все, что мешало им, осталось в той жизни, куда они не вернутся; брошенный ими мир, с его неестественной сложностью, не проникнет сюда ни единым звуком, ни единой мыслью, ни единым вопросом. Ему нет здесь места. Ни сантиметра пространства. Это их вечер. Их одиночество.
Его губы касаются ее кожи в том месте, где бьется пульс у виска.
Они спускаются ниже и останавливаются. Они ждут.
Чувства сливаются с музыкой.
…Губы соединяются.
Узнавая друг друга, они исследуют каждый миллиметр терра инкогнита. Они не пресытятся новыми ощущениями и винным привкусом губ. Где-то на окраине их новой Вселенной теплится мысль о том, что сегодня последний день их дружбы и неизвестно, что будет завтра, – но она за сотни парсеков отсюда и едва видима среди тысячи тысяч вспыхнувших звезд. Она уже гаснет.
Об этом они подумают позже.
…Когда он стал расстегивать молнию на ее платье, она не остановила его. Ее глаза были закрыты. Сделав два шага к дивану, она на ходу помогла ему справиться с платьем, и тонкая шерсть мягко скользнула по бедрам на пол. Они на диване. Он долго расстегивает лифчик, так как пальцы не слушаются от волнения. Левая бретелька, правая, и —
Он будто трезвеет на миг.
«Мне это снится?»
Нет, это Лена Стрельцова.
Он целует ее соски, а она откидывает назад голову от возбуждения. Она тихо стонет. Его пальцы двигаются вверх по ее бедрам и ягодицам, он чувствует, как она отзывается, как все более жадными становятся ее губы, и вот наконец он просовывает дерзкие пальцы сзади под белые трусики.
Приподняв бедра, Лена ему помогает.Они лежали рядом – голые, потные, обессиленные – и, прислушиваясь к ощущениям, медленно возвращались в реальность. Приятная нега и легкость. Пока это все, что они чувствуют.
Через минуту, подперев голову согнутой в локте рукой, она спросила:
– Ты как? —
И улыбнулась с томной мягкостью.
«Какие у нее большие зрачки, – думал он. – В них удовлетворенность, нежность и еще бог знает что. В них можно смотреть вечно».
– Я хорошо. А ты?
– И я.
Он обнял ее и поцеловал в губы; она ответила.
Она перевернулась на спину, притягивая его к себе.Глава 8
В тот день, когда умер Васька, Хромой с утра мучился головной болью и думал о смерти. Если бы он сейчас умер, то ничего не чувствовал бы. Ничего не было бы. Не было бы боли, не было бы холодно.
Не было бы Васьки.
Он посмотрел на Ваську: тот дремлет на коврике, сунув ногу под задницу.
Будто почувствовав этот взгляд, Васька проснулся, повернул голову и улыбнулся криво. Встав и опершись на костыли, он запрыгал к Хромому.
– Как оно? То ли с похмелья?
– То ли.
– Водки бы, да? – Васька стал лыбиться.
– Долбаный доктор! – Хромой выругался и сплюнул желтой слизью на снег.
Вдруг, поперхнувшись, он согнулся. Налившееся кровью лицо побагровело, на шее вздулись красно-синие жилы. Издав громкий гортанный звук, он дернулся и залил утоптанный снег желто-зеленым желудочным соком.
Васька отпрыгнул, очень резво для одноногого.
Между тем боль стихла, и уже не тошнило. Глядя на Ваську мутным взглядом, он сказал хрипло, с натугой:
– Ночью вообще думал сдохну.
– Травят, суки! – Васька плюнул под ноги. – Брал-то где?
– У рынка.
– Надо было на хате.
– Катька сказала, что лучше у рынка.
– Так ты это… с ней был? – Взгляд Васьки замаслился, а синий рот вытянулся в улыбке: – Трахнул сучку?
Ему хотелось услышать подробности.
Выдавив из себя ухмылку, Хромой дал понять, что все именно так и было. После многозначительной паузы он ответил:
– Задница у нее круглая. Белая.
Васька облизывал синие губы.
– Она хоть визжала?
– Ясное дело.
Он врал. Не мог он признаться в том, что на самом деле Катька со спущенными трусами вызвала у него не больше желания, чем она же с трусами надетыми. Ее жопу он видел взаправду. Не белая она и не круглая, а просто жирная. Постояв на коленях, Катька оделась и все. Ваське не нужно об этом знать. Да и врет он, поди, что бабу хочет, брешет.
– Я б ее тоже… – тем временем грезил Васька.
– А хрен встанет?
– Краном подымем!
– Купи водки ей. Без водки не даст.
– А с водкой? – Васька чуть не подпрыгнул на месте.
– Если поллитру купишь.
Он знал, что поллитры у Васьки нет и сегодня не будет.
– А если мы с ней это… по стошке? – Васька стал грустным.
– За столько даже Степка не даст.
Васька крепко задумался. Он запрыгал обратно. Теперь у него была цель. В своем воображении он проделывал с Катькой разные штуки, гладил ее белую задницу, и единственное, что отделяло его от этого, было отсутствие денег. Гремела у него в кармане кое-какая мелочь, но этого было мало. Для поллитры и закуси нужно было намного больше. Поэтому он очень старался. Сняв шапку на холоде, он поставил ее людям под ноги и принялся осенять себя крестным знамением, кланяться и бормотать что-то жалостливо и неразборчиво.