Бездна

Ефимов Алексей Г.

– Справились с бабушкой, да? – грохнул сзади низкий женский голос. – Совести у вас нет!

От неожиданности Степка врезался лбом в дверь.

Хромой встал рядом как вкопанный.

Не сговариваясь они обернулись, вместо того чтобы драпать.

Крупная женщина, в бурой дубленке до самых пят и в лисьей шапке-ушанке, шла вверх по ступеням, глядя на них свирепо. Она шумно дышала, по-бычьи, и ее налитое кровью лицо сулило мало хорошего. От Хромого и Степки ее отделяло двадцать ступеней.

– Что? Струсили? Стойте там, стойте! – крикнула она сквозь

одышку.

Бабушка тоже бросилась в бой. Быстрыми мелкими движениями поправив шаль, она с самым решительным видом двинулась вверх.

Недолго думая, Хромой выскочил из метро. Споткнувшись о собственную ногу, он едва не грохнулся перед дверью, выразился по этому поводу и дал деру.

Через мгновение выскочил Степка. С силой толкнув дверь плечом, он вылетел на улицу боком и сразу рванул с места в карьер. Кажется, он задался целью побить мировой рекорд в беге на костылях.

Они отбежали метров на двадцать, когда услышали сзади голос женщины в лисьей ушанке:

– Б о мжи сраные! Тьфу! В следующий раз ноги вам выдеру!

Женщина не преследовала их, бабушки не было видно, тем не менее шагу они не убавили, на всякий случай.

Только у церкви они перевели дух.

– Сделал дело? – Хромой выдохнул облако пара, глядя на Степку. – Как теперь?

– Мы же сбегли.

– Они братьям скажут или корешам ихним с дубинкой.

– Прямо уж скажут! – Степка внешне ершился, но трусил страшно.

– Скажут.

– Она первая! – принялся он оправдываться. – По яйцам! Знаешь, как больно?

– А братья знаешь как вмажут? Или дубинкой.

Степка стал грустный, сел на свое место и до самого вечера не сказал ни слова, вздрагивая от малейшего шороха. Он ждал братьев или милицию, или бабушку с вострыми злобными глазками. Они с Хромым по очереди грелись в подъездах, молча хмурились при виде друг друга, но вечером, когда стало ясно, что братьев не будет и можно тратить все деньги, сразу оттаяли. Скинувшись, они взяли водки, хлеба, метр сосисок и скрылись в подъезде. Это был грязный, затхлый, темный подъезд, весь в надписях, выбоинах и подпалинах, с гнутыми почтовыми ящиками и запахом кошек, – в общем, то что надо. Они уже пили здесь раньше. Сев на площадке между первым и вторым этажами, у батареи, они налили в пластиковые стаканы по первой, выпили не чокаясь и быстро съели по паре сосисок. Степка взял третью:

– Лей с горкой, мать ее.

Он с вожделеньем смотрел на то, как водка льется в стаканы.

– С благословлением принимаю. – Взяв свою порцию, он посмотрел в стакан, словно о чем-то думая, запрокинул голову (в шее у него что-то хрустнуло) и выплеснул водку в старческий рот.

Хромой выпил молча.

Половину бутылки они уже выпили. А еще через пять минут бутылка была пуста, и оба заснули. Привалившись боком к стене и свесив на грудь голову, Хромой тихо посапывал, а Степка лег на спину и по-конски всхрапывал при каждом вдохе.

Спали они недолго. Где-то сверху открыли дверь. Мужчина и женщина вышли на лестничную клетку.

Надо сваливать.

Оба

кое-как встали и, пошатываясь, пошли к выходу. Одной рукой Хромой держался за поручень, в другой нес ящик, а Степка прыгал на костылях по ступеням, тихо ругаясь, сиплым шепотом, чтоб не услышали сверху.

За хлипкой фанерной дверью с рваной пробоиной их встретили темень и стужа позднего январского вечера. Хоть глаз выколи. Где-то лают собаки, и никого нет, все спрятались в свои теплые домики и греются там.

После водки тоже не холодно.

– Еще бы по стошке. – Степка покачивался на костылях. – Да?

– Хрен на! – Хромой был не в духе спросонья.

Не сказав больше ни слова, он пошел прочь. Он хотел спать. Кое-где дорога была раскатана до льда, ноги скользили, поэтому он шел медленно, выравниваясь, когда его кренило в сторону. Скоро он будет дома и ляжет спать.

Сворачивая за угол дома, он поскользнулся и упал навзничь, стукнувшись затылком о лед.

У него перехватило дыхание. Боль ударила в спину и в голову.

Он лежал на спине, хватая воздух открытым ртом, и ничего не видел: ни усыпанное звездами черное небо, ни отвесную стену дома, ни оранжевую луну.

Через минуту он сел, а еще через пять – встал. Его резко качнуло в сторону, он вытянул руку, хватаясь за воздух, и едва не упал снова. Пробормотав проклятия, он сделал два неуверенных шага и остановился, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Его вырвало.

Боль в голове не уменьшилась, легче не стало. В груди сипело при каждом вдохе и сердце с силой стучало.

Он увидел лавочку возле дома. Он сядет здесь и отдышится.

Кое-как он добрался до лавки. Смахнув с краю плотную массу снега, он сел, ящик поставил рядом, сунул правую руку под шубу, левую руку – в карман, втянул голову в плечи, чтоб было теплее, и так замер.

Ему стало легче.

Еще минут десять, и встанет.

Он вспомнил, как когда-то он тоже сидел на лавочке, в парке, и был солнечный майский день. Он смотрел на синее небо, зелень, мам с колясками и был молод и счастлив. У него была женщина, которую он любил. Думая о ней, он улыбался. Она была так красива, что ему не верилось, что она с ним, что она тоже его любит, и он тщетно искал в себе нечто особенное. Он гордился этой любовью. А как она смеялась! Ее смех был самым приятным звуком из всех, что он когда-либо слышал, он мог слушать его часами. Он боготворил ее.

Он бросил взгляд вдоль аллеи парка – и вдруг увидел ее. Она смотрела на него и улыбалась.

«Почему она здесь?» – подумал он и встал. Он смотрел ей в глаза. Он хотел услышать ее голос, а его сердце дрожало от радости.

Она подошла, но не вымолвила ни слова. И он – тоже.

Ее улыбка вдруг стала загадочной и грустной – словно легкая тучка нашла на солнце – но это длилось лишь миг, и вот уже тучки нет.

Взглянув на него с любовью, она медленно пошла вперед, позвав его за собой легким движением руки. Она молчала, но это не удивляло его. Он хотел знать, что будет дальше.