Бездна

Оно-ди-Био Кристоф

И он делает паузу. При слове «внизу» мне становится не по себе.

– Скоро ты сделаешь второй наиважнейший вдох в твоей жизни. Первый раз это произошло при твоем рождении, когда ты внезапно попал из водной стихии в воздушную. В твои сжатые, стиснутые легкие грубо ворвался воздух, ты его вдохнул, и они расправились. Это причинило тебе боль, и ты закричал. Все новорожденные переживают этот миг, а если им это не удается, они умирают… – В солнечном свете его глаза приняли цвет пурпурных лепестков наперстянки. – А здесь с тобой случится прямо противоположное: ты перейдешь из воздушной стихии в водную, твои легкие сожмутся, и чем глубже ты погрузишься, тем меньше будет их объем, вплоть до того, что они совсем съежатся

и станут не толще бумажного листка. Кислород, несмотря на давление и спрессованные им легкие, все равно будет поступать в твой организм и насыщать его. Ты испытаешь очень странное ощущение – не болезненное, а именно странное. И ты даже не вскрикнешь, потому что оно тебе понравится. Но понравится лишь в том случае, если ты будешь аккуратно выполнять то, что я сейчас скажу.

Я сосредоточенно слушал его, успевая одновременно восхищаться его способностью всецело завладевать аудиторией.

Он на минуту умолк, потом договорил:

– Теперь о снаряжении. Вот твой баллон – двенадцать литров дыхательной смеси под давлением в двести бар. Считай, что это твой жизненный ресурс. Чем быстрей ты будешь вдыхать эту смесь, тем скорей она кончится. Если начнешь нервничать, работать ластами как ненормальный, тебе может не хватить воздуха. Отсюда вывод: что бы ты ни увидел под водой, главное – соблюдать спокойствие. Даже если тебя что-то сильно напугает.

У меня пересыхает в горле.

– Я буду держаться рядом и знаками помогу тебе распознавать подводных обитателей прежде, чем ты сможешь их ясно разглядеть. Сегодня там, внизу, видимость в пределах десяти метров, не больше. Но десятиметровая видимость – это хорошо. Гляди, вот так я изображаю манту. – И он выставил вперед ладони, свел вместе большие пальцы, а остальными помахал, как крыльями. – А вот это… – тут он положил себе на темя сжатый кулак, – это акула.

– А они тут водятся?

Марен кивнул:

– Да, рифовые акулы, пятнистые или серые, а если очень повезет, можно увидеть и пелагическую, например акулу-молот.

Я закрыл глаза. Вот мы и подошли к самому главному.

– Если хочешь в этом убедиться, съезди дальше, на юг страны, там есть рынки, где продают десятки разрубленных туш акул-молотов. Или одни плавники. Иногда люди даже не поднимают акулу из воды, просто отрубают у живой рыбины плавники и хвост, а ее оставляют в море. В таком виде она не способна плавать и кормиться и издыхает от голода на донном песке, с разинутой пастью. Я бы убивал тех, кто так поступает.

Его глаза гневно сверкают. Но через минуту он возвращается к нашей теме:

– Поверь мне, бояться нечего. Самые любопытные из них могут подплыть ближе, повертеться вокруг тебя, но не нападут… А если и укусят, то чисто случайно… Акуле не по вкусу человеческое мясо. Вот почему они не едят людей.

– Ну да, они его только пробуют, я знаю. Но если они откусят мне руку или ногу, по-моему, этого уже будет достаточно.

– Конечно, – соглашается Марен. – Но уверяю тебя, такого не случится. Еще раз повторю: люди истребляют акул, а не акулы людей. Именно человек может уничтожить это чудо природы, которому даже не понадобилось эволюционировать.

– То есть?…

– Акула сразу родилась идеальной. В ней заложена память нашей планеты. – Он задумчиво помолчал и вдруг спросил: – А тебе известно, что акулу можно усыновить?

Я дернулся, будто меня током ударило.

– Акулу… усыновить?

Марен внимательно посмотрел на меня:

– Ладно, об этом позже. А сейчас пошли снаряжаться.

– Смотри, Сезар, вот самое главное. – Он взял в руки пластиковый регулятор. – Это называется легочник. Первая трубка прикрепляется к твоему жилету. А это инфлятор, он позволяет надуть жилет перед погружением. В случае чего он заменит тебе спасательный круг. Вторая трубка, с циферблатом, это манометр, он тебе покажет,

сколько воздуха осталось в твоем баллоне. На двух остальных есть легочники. Вот этот, черный, берешь в рот и дышишь через него. Второй, желтый, называется октопус, это запасной регулятор – он послужит твоему напарнику, если у того вдруг кончится воздух.

– Но если у каждого из нас есть манометр, значит, можно всплыть, как только воздух кончится, верно?

– Всплывать нужно, когда стрелка подойдет к цифре 50. Пятьдесят бар – это предел. Но под водой всякое бывает. Например, если начнется утечка из баллона, ты можешь… – И тут он осекся. – Да нет, ничего такого не случится.

– Ты уже дважды сказал, что «ничего не случится». Как будто хочешь убедить в этом себя самого.

Он ответил, еще более серьезно:

– Нет, просто я должен обо всем тебя предупредить сейчас. Под водой мы общаемся только жестами. То есть все переговоры очень коротки. Октопус окрашен в такой яркий желтый цвет, чтобы его легко можно было увидеть под водой. В случае паники это помогает. Ныряльщики всегда погружаются парами. И ты должен внимательно следить за своим напарником. Американцы называют их buddy. Твоим напарником на первый раз буду я. Не беспокойся ни о чем. Сейчас я помогу тебе экипироваться. Пошли!

– А все остальные?

– Они пробудут под водой дольше тебя. Около часа. Пока мы с тобой будем одеваться, пройдет какое-то время, и все мы вернемся вместе.

– Около часа… с двенадцатью литрами воздуха?

Он споласкивает лицо под душем, установленным на корме катера, проводит рукой вокруг шеи, словно что-то ищет. Я замечаю длинный шрам на его левом боку. Он сложен, как настоящий атлет, и я чувствую себя толстяком, несмотря на свои шестьдесят восемь кило. Это ощущение усугубляет костюм из неопрена, тесно облегающий мое тело. Марен знаком велит мне идти за ним, и я шагаю, смешно шлепая ластами, – эдакий гусь лапчатый. Но гусь, обремененный свинцовым поясом, который поможет мне победить архимедову выталкивающую силу. Стекло моей маски уже запотело, на плечи давит жуткая тяжесть жилета и воздушного баллона. Марен ловко натягивает ласты, легко, будто играючи, надевает жилет, маску держит в руке.

– Возьми в рот загубник, – говорит он.

Я делаю вдох и слышу свое дыхание, – наверное, так же его слышат космонавты. Звук мощный, мерный, только немного учащенный.

– Спокойней! – Марен складывает большой и указательный пальцы кружочком. – Этот знак подтверждает, что все в порядке.

Сейчас он похож на Христа с мозаики на горе Атос [220] , и в этом нет ничего странного: мое крещение вот-вот начнется, а у православных оно требует полного погружения в купель, а не трех капель на лоб. Погружения всего тела, целиком. Вода подозрительно спокойна, только легкие морщинки бегут по поверхности. Но в глубине я снова замечаю какие-то тени.

220

В Греции, на Афонском полуострове, у подножия горы Атос находится православный монастырь Святого Пантелеймона, известный также под названием «Русский монастырь». – Прим. перев.

Марен подходит ко мне, берется за гофрированную трубку, идущую от жилета, нажимает кнопку, и я ощущаю то же, что в кабинете врача, измеряющего давление: меня начинает сжимать воздух.

– Я надуваю твой жилет, чтобы ты мог сразу всплыть после прыжка в воду. Это важно: сначала нужно поплавать наверху. И только потом ты стравишь воздух и увидишь, что начал погружаться. – Он прерывается, внимательно смотрит на меня и говорит: – Ну-ка, дай мне свою маску.

Я снимаю маску, Марен смачивает ее под душем и возвращает мне: