Бездомные

Жеромский Стефан

Тихая грусть охватывала веселящиеся компании. Именно теперь и начали выявляться тщательно скрываемые симпатии. Над людьми, которые лишь сейчас поняли, сколько им надо сказать друг другу, навис предательский день отъезда.

Сердце Юдыма не было задето, преходящие же «впечатления» были для него чем-то вроде дождя, который превращает землю в грязь и как будто делает ее ни к чему не годной, а на самом деле именно тогда-то и дарует ей созидающую силу.

Мимолетные огорчения быстро увядали, душа Юдыма окрепла и толкнула его к удвоенным усилиям.

В первые дни сентября, когда наступило ненастье, в рабочих бараках фольварка множество детей металось в так называемой лихоманке.

Бараки

эти были расположены за большим сырым парком, который, как огромный плащ, спадал с вершины холма, где стояла усадьба, к реке, текущей в лугах. Там находились овчарни, коровники и жилища фольварочных рабочих. Управляющий, человек чрезвычайно энергичный и отличный агроном, использовал бесполезно бегущую речушку, выкопав на краю парка, в трясине, подмытой подземными ключами, несколько соединенных друг с другом прудов. Вода по деревянным шлюзам низвергалась из пруда в пруд. Выкопаны они были в торфянике. Ил, который выгребали на берега и плотины, «доходил» на солнце и в надлежащее время служил для удобрения пахотных земель. А стекающая оттуда йода бежала по длинной канаве к прудам, которые разливались в санаторном парке, что очень его украшало. Почва, сырая сама по себе в этой местности, и стоячая вода, задерживаемая в водоемах, выделяли тяжкие испарения, которых не могло высушить солнце. Вот там-то (в бараках и в деревне, расположенной на противоположном берегу реки) и свирепствовала лихорадка. Дети, которых приводили оттуда к Юдыму, были худые, веленые, с губами иссиня-черными, будто вымазанными углем, с невидящими глазами. Периодические приступы лихорадки, непрестанные головные боли и эти словно умирающие души в живых еще телах заставили Юдыма уже после одного-двух исследований предположить, что перед ним жертвы малярии. Тогда он украдкой отправился осмотреть места, лежащие в долине. И убедился, что это бедствие постигло многие семьи.

Обитатели деревни, ее аборигены, переносили болезнь, по-видимому, легче, но количество жертв из населения бараков, прибывшего отовсюду, было огромным. Юдым брал в больницу лишь очень больных детей, лечил их хинином и держал на солнце в саду, вовлекая во всяческие работы, а понемногу и в учебу. Но он не мог забрать и четвертой части. И ведь даже те, кто у него «наверху», в тепле, чувствовал облегчение, должны были затем возвращаться в свои жилища у воды.

Жилища эти, построенные уже давно, были сравнительно неплохими и, как овчарни, амбары и прочее, сложены из кирпича. О перемещении этих семей в другое место не могло быть и речи, так как это потребовало бы огромных издержек; там была сосредоточена вся жизнь фольварка.

Когда Юдым впервые мимоходом спросил управляющего, нельзя ли перенести бараки в другое место, тот посмотрел на него пристально и с таким выражением, как если бы доктор ни с того ни с сего в обществе пожилых почтенных людей вдруг пустился канканировать или кувыркнулся через голову. Юдым подождал еще миг, не ответит ли ему всевластный агроном, но, ничего не дождавшись, со всей деликатностью, на какую был способен, сказал:

– Там, в этих бараках, свирепствует малярия. Этому в значительной степени способствуют… этому способствуют устроенные пруды.

Лицо и глаза управляющего налились кровью. Пруды были его любимым детищем. Он сам их придумал, развел в них рыбу и добился значительной прибыли для имения. Рыба круглый год шла на продажу и на кухню санатория, представляя уже теперь довольно значительную статью дохода; в будущем же, если дело хорошо повести, оно должно было еще улучшиться. Кроме того – лед, ил и тому подобное.

Поэтому управляющий опять промолчал и лишь сверкнул глазами, с убийственной вежливостью переменив тему разговора.

Такое начало не предвещало ни мира,

ни какого бы то ни было компромисса. Приходилось нажимать. Что касается самой владелицы, то путь к ней по вопросу столь чисто хозяйственному вел только через управляющего. Барышни ломали свои белые руки, но ничем помочь не могли.

Надвигалась осень.

После дождливых дней над лугами и низом парка стоял в воздухе не туман, а словно грязь. Когда человеку приходилось долго дышать им, он ощущал головную боль и какой-то шум в ушах. Тут Юдым заметил, что и на территории санатория, возле прудов, воздух был если не такой же, то по крайней мере очень похожий. Листья, осыпающиеся с огромных грабов и верб, падали в бассейны стоячей воды и гнили в ней. На поверхности прудов разрасталась масса водорослей; когда их вырывали и бросали на берег, они распространяли вонь. Больные, приезжающие в Цисы для лечения от малярии, не освобождались от нее; были даже два случая вновь приобретенной лихорадки. Когда Юдым сообщил об этих своих наблюдениях доктору Венглиховскому, тот смерил его точно таким же взглядом, как и управляющий, и шутливым, но приправленным едкой эссенцией голосом заявил, что это совсем не лихорадка и уж тем более не малярия.

– Главное же, – сказал он, – об этом вовсе не следует говорить…

При этом он чмокнул его в лоб и дружеской, братской рукой похлопал по плечу.

Юдым удивился, но… никому ничего не сказал.

В сентябре больничные палаты полны были детьми всех возрастов. Апатичные, молчаливые, сонные существа сидели и лежали повсюду. В палатах царила духота и какая-то неописуемая скука. Казалось, что сюда согнали пьяных школьников, которые никогда и ничему не научатся. Дети глазели на все без малейшего выражения, даже есть им не хотелось. Когда кого-нибудь из них заставляли выйти за дверь, он, втягивая голову в плечи, бессмысленно плелся куда-то. прямо перед собой.

Если попадалось свободное место, его тотчас кто-нибудь занимал и закрывал глаза – не затем, чтобы спать, а чтобы не глядеть на свет, уйти в себя, как улитка в раковину, и обрести покой в тепле. Увядшие девочки, на лицах которых отражалась головная боль, укутанные в платки и шали, неподвижно сидели на полу, готовые целыми сутками оставаться в одной позе, лишь бы не таскаться по грязи, под дождем. Когда входил доктор, на него смотрели их глаза, похожие на осенний день. Изредка где-то в их глубине скользила улыбка…

Это сентиментальное гостеприимство, оказываемое подросткам, которые могли уже держаться на ногах, так резко противоречило традициям больницы, что стало, наконец, раздражать людей. Управляющий прямо говорил, что начинается деморализация в «крупном масштабе», и даже, со своей стороны, «ни за что не мог ручаться» и «умывал руки». В сущности Юдым сам не знал, что ему дальше делать. Хинин он расходовал прямо как муку и «добивался результатов», – но к чему это в конечном счете должно было привести, он и сам не знал. Когда больные дети приходили, как овцы в овчарню, он разрешал им укладываться и сидеть на свободных местах, а когда родители, подученные экономами и приказчиками, тащили их оттуда на работу, осыпая подзатыльниками, он не протестовал, потому что не знал, для чего это делать.

Так обстояли дела, когда однажды Юдым получил ст пани Невадзкой записочку, в которой содержалась просьба потрудиться немедленно заглянуть в усадьбу. Когда он туда пришел, его ввели в небольшой альков, где старая дама обычно пребывала. Там же были и обе внучки и несколько человек из более дальних родственников, которые обыкновенно проводили в Цисах сезон. Юдым уже несколько раз был в этой комнате, но столь многолюдное собрание лишало его самообладания. Пани Невадзкая протянула ему руку и велела сесть подле себя.