Бездомные
Шрифт:
И так в его сердце трепетали рядом влечение и тревога.
Он вглядывался в изысканную и изящную фигуру панны Иоаси, и перед его глазами, как неотвязчивый призрак, вдруг возникал подвал на Теплой. Тогда все достигнутое исчезало, он помнил лишь о своей семье, семье ремесленника, о воспитавшей его тетке, о сотоварищах ее развлечений… Ему казалось, что, съежившийся, оборванный, голодный и униженный, стоящий на грани оподления, он находится в темной подвальной комнате. И вот по лестнице спускается темная фигура. Слышен тихий шелест ее платья, благоуханный шорох ее приближения… Она медленно идет, приостанавливаясь
Можно смотреть на нее. Но если он шевельнется и вымолвит хоть одно умоляющее слово, если коснется ее протянутой руки, то последует нечто, им предчувствуемое, нечто, что его подстерегает, что терпеливо ждет и, вперив глаза, следит за каждым его решением.
Однажды, во второй половине июня, Юдым шел в одну из наиболее отдаленных деревушек. Он сокращал себе дорогу, идя напрямик, тропинками, чтобы, поскорей разделаться с «визитом» и вернуться до заката.
Тропинка шла вдоль реки, которая вилась, омывая большой луг, среди зарослей, между высокими, но плоскими берегами. Дорожка, защищенная тенью деревьев, протоптанная на мягкой почве, подсохла лишь сверху и пружинила под ногами. Вокруг были трава, ветлы и ракиты; Юдым шел быстро, руки в карманах, глаза опущены, – и вдруг на повороте увидел панну Иоанну. В первый миг он был так ошеломлен, что даже не поздоровался с ней, а прошел несколько шагов, раздумывая, ждала ли она его здесь, или это, быть может, сон…
Он бы совсем не удивился, если бы она растворилась в воздухе, как туман на лугу. Он не ощущал даже счастья, а только смотрел на ее бледное и смущенное лицо и заметил, что ее прямой носик с этой стороны виден как-то иначе…
Через некоторое время он наконец догадался, что свершилось чудо… Ему не придется ожидать ее в парке, не придется торопиться к больным, пытаться разными способами сократить часы, остающиеся до сумерек, потому что она тут, она вместе с ним, одна-одинешенька… Он испытал даже что-то вроде разочарования.
– Вы на прогулку? – спросил он, почувствовав в ту же минуту, как выговаривал эти слова, что ведет себя как дурак, потому что ведь это уходящее мгновение – самое важное в жизни и запомнится на всю жизнь. Но тотчас, едва он осознал это, наступило забвение и такое полнейшее безразличие, словно кто-то засыпал предыдущее впечатление мешком песку…
– Я гуляю здесь каждый день; разумеется, если нет дождя… – ответила панна Иоанна.
Юдым знал, что она солгала. Знал, что она пришла сюда впервые и именно затем, чтобы встретить его. Слова ее он слышал хорошо, но ему казалось, что они доносятся откуда-то издалека. Впрочем, он не понимал их, захваченный радостью – глядеть в ее сердце.
– А панна Ванда?
– Панна Ванда в это время ездит верхом с господином управляющим.
– А вы не ездите верхом?
– Езжу. И очень люблю. И когда-то, когда-то… Боже мой!. Но теперь я уж не могу. У меня, должно быть, что-то неладно с сердцем, совсем немного, порок или что-то в этом роде, потому что после каждой прогулки верхом я чувствую боль как раз там, где оно бьется, противное. И после этого у меня бывает бессонница.
Юдым, слыша эти слова, почувствовал самую настоящую физическую боль в своем сердце и такое горе, такое беспричинное, безграничное горе, что ему пришлось стиснуть зубы,
– Почему же вы не посоветовались с каким-нибудь хорошим врачом в Варшаве?
– Э… Хороший врач тут ни при чем. Да, впрочем, стоит ли обращать внимание? Просто не ездить верхом – это так легко…
– Это вовсе не порок сердца. И никакой болезни в этом нет… – говорил он с улыбкой. – Обыкновенное, самое обыкновенное переутомление. Непривычный организм…
– Мой организм?
– …под влиянием усиленного напряжения на некоторое время истощается… Быть может, было бы неплохо, если бы вы перемоглись и какие-нибудь два, а то и три раза в неделю ездили на этой сивке.
– Вы думаете?
– Право так. Вы, должно быть, выглядите на лошади прелестно…
Он сказал эти слова, не задумываясь над их смыслом.
– Вот так терапия! – сказала она, не поднимая глаз. Светлая улыбка, прелестнейшая из улыбок осветила ее лицо словно солнечным сиянием. Брови и губы весело вздрогнули. Одно мгновение Юдым тщетно ждал, что уста скажут крылатое слово, которое таилось в этой прелестной улыбке. Нежный румянец, словно заря, разгорался на ее щеках.
– Знаете, я хочу вас спросить, – говорила она, все больше краснея, – вы не ездили иногда трамваем на Хлодную или на Валицув?
– Ездил… Разумеется… А почему вы об этом спрашиваете?
– Так. Я несколько раз видела, как вы ехали в те края. Вы были тогда немного другой, чем теперь. Впрочем, это, может быть, потому, что вы были в цилиндре. Это было года три тому назад, а то и больше.
– Почему вы тогда обратили на меня внимание?
– Не знаю.
– Зато я очень хорошо знаю.
– Неужто?
– Наверняка знаю.
– Ну, так скажите же, почему?
– Потому что…
Юдым побледнел. Он почувствовал, как у него волосы становятся дыбом на голове и как холодная дрожь волной пробегает по всему телу.
– Нет, – сказал он, – сейчас не скажу. Когда-нибудь в другой раз…
Панна Иоанна обернулась к нему, всмотрелась в его лицо искренними, чистыми глазами и умолкла.
Они долго шли молча.
По ту сторону луга, на краю плоскогорья, были разбросаны избы. Это была деревня, куда направлялся Юдым. Дорожка, узкая в низине, вывела их на широкий, огороженный жердями и изрытый бесчисленными колеями проселок. Панна Иоанна прошла этой широкой дорогой несколько десятков шагов. Вдруг она остановилась и сказала:
– Вы в деревню?
– Да, к больным.
– Туда я не пойду.
– Почему?
– Нет, не пойду.
– Вы вернетесь домой? – спросил он, и в его глазах и в голосе была боль.
– Да, пора. Впрочем… Вы там долго пробудете?
– Не очень, каких-нибудь полчаса.
– Вот как… Я подожду здесь. Или лучше…
– Панна Иоанна!..
– Или лучше там, на склоне того холма.
– Ах, как это хорошо! Это чудесная, чудесная мысль!
Он быстро пошел своей дорогой. Он бы охотно побежал, охотно пренебрег бы больными вообще. Его удерживал лишь предрассудок: она там ждет его, и если он не выполнит… Эта уверенность доставляла ему безграничное наслаждение. Он чувствовал, что это – сближение, почти свидание, как бы условленное время совместной радости. И вместе с тем он суеверно радовался, что счастье пришло само, что он его не добивался, не выпрашивал.