Бездомные
Шрифт:
Время от времени она поднимала свои полные блеска глаза, и тогда легкая тень обиды за столь официальный прием пробегала по ее чистому лицу.
Юдым заметил также и это.
– Вы будете так любезны, что покажете мне здешние заводы? – спросила она не без некоторого кокетства.
– Весьма охотно… Мы как раз и идем…
И когда он без протеста принял ее сухое «вы» и тотчас согласился пойти осматривать заводы, ее лицо покрылось пеленой бледности.
Они вошли в заводской двор. Там было множество машин и станков.
В открытых цехах извивались золотые змеи проволоки, в другом месте дышали пламенем пасти
Кучи угля, железного лома, чугунные болванки преграждали им путь. Юдым уже заранее выправил разрешение на осмотр всех работ. Был даже отряжен специалист-техник, который должен был сопровождать его вместе с «кузиной». Техник явился незамедлительно, вероятно, более расположенный сопровождать кузину, пусть даже в обществе врача, нежели корпеть над каким-нибудь чертежом в конторе.
Итак они пошли втроем. Техник был человек молодой, с изысканными манерами, наружность «родственницы», видимо, мешала ему сосредоточиться, когда он сочинял фразы, освещающие вопрос о проценте железа, содержащегося в местных рудах и в различных сортах руд привозных.
По лестнице они поднялись на домну. Видели каскад, охлаждающий раскаленную стену, трубу, которая вводит в печь горячий воздух и, казалось, дышит, как аорта.
Иоася не могла досыта насмотреться на тонкую струю шлака, бьющую, как фонтан крови, из верхнего отверстия. Как раз при них пробили печь, и огненная река вылилась на землю. Чудесные искры брызгали из этого золотого ручья. Волны его послушно текли в свои русла, которые длинными шестами открывали люди с завешенными сеткой лицами. Зарево еще стояло над этим морем пламени, когда Юдым и его спутники принуждены были уйти отсюда, спеша в другое место.
Их ввели в цех, где стояли машины, подающие горячий воздух. Огромные колеса, больше десяти метров в поперечнике, наполовину погруженные в землю, бесшумно вращались на своих местах – молчаливые и величественные. В зеркально блестящих цилиндрах что-то непрестанно чмокало, словно огромное безобразное чудовище лакало жадной пастью какой-то напиток. Откуда-то вырывался звук, ни на что на свете не похожий. То был короткий, отрывистый смех дьявола. Сердце Иоаси исполнилось страха. Она чувствовала, что это над ней смеется дьявол, что он увидел ее радостные мечты о счастье, ее тихую любовь. Она взглянула на Юдыма, ища в его глазах отрицания, но дорогое лицо было мертво…
Они осмотрели мартеновские печи, где варилась сталь, разливаемая по изложницам. Оттуда болванки поступают в прокатный, где их снова бросают в пасть нагревательной печи и раскаляют добела.
В больших цехах, выложенных железными плитами, все ворота были открыты настежь.
Сквозняки носились вдоль и поперек, остужая лбы, спины и руки, опаляемые раскаленным добела железом. Здесь нет больных легких, нет нервов. Кто болен – тот умирает.
Словно огненный шар несется на ручной тележке по цеху болванка. Не видно людей, которые ее толкают. Она падает на особую решетку, поднимающуюся из пола. Решетка похожа на гигантскую спину, длиной более десяти метров, изгибающуюся совсем как позвоночник и составленную, словно из позвонков, из удлиненных колец.
Четверо огромных черных людей по одну сторону валов и четверо по другую, в сетках на лицах, держа в руках длинные клещи,
Они уверенными движениями, как машины, подступают к ней, раз – два – три – четыре.
Протянут длинные руки, вооруженные железом, ударят ее и оттолкнут.
Погрузят в воду раскаленные щипцы.
Схватят другие и ждут, словно солдаты.
Лента белого железа – все длинней, все длинней, будто текущая струя огня – она появляется то вверху, то внизу, то тут, то там. Плывет по воздуху… Кажется, она торопливо убегает, как сказочный змей, преследуемый злыми детьми. Прячется в щели и мучится.
Решетки дрожат и лязгают. То они поднимаются до уровня щели между верхними цилиндрами, то сдвигаются к самой низкой.
Высоко стоит в молчании неподвижный человек, вращающий рукоятку, которая сжимает цилиндры.
Гут же рядом извиваются ио земле стальные змеи.
Белый пылающий брусок, введенный в узкое отверстие, ежеминутно выбегает, направляясь во все более узкие тайники. Там стоят молодые люди с короткими щипцами, которые хватают голову змеи, когда она высовывается, и легко несут ее в цех. И лишь когда ее хвост начинает стучать по земле, направляют его в другое отверстие. Прозолока несется с безумной быстротой. Хвост, исчезая в отверстии, треплется направо и налево, как живой…
Оглушительный грохот… Стальная болванка падает на наковальню… Паровой молот низвергается на нее с быстротой молнии, бьет как кулак. Смятая болванка становится плоским диском. Тогда посредине его ставят стержень, который должен пробить в нем точное круглое отверстие. Молот то и дело низвергается с бешеной силой. Звенит могучим стоном, отдающим в цехах, в воздухе, в земле… Воздух раздирает львиный рык железа. То гневный рокот шахты, побежденной мощной человеческой рукой. Диск с пробитым круглым отверстием – это колесо паровоза. Куча желтой глины, добытая из недр земли, она теперь будет разносить по всей земле, в самые дальние ее закоулки, счастье и отчаяние, насилие и братство, добродетель и преступление.
Прежде чем стать на рельсы, оно борется со своим укротителем. Выедает ему глаза, заливает потом лицо, пламенем, которое обжигало его, наполняет легкие и сердце, заставляет стоять на резких сквозняках; в тот самый момент, когда паровой молот раздирает и раскалывает его, оно раздирает нервы человека.
Снятое с наковальни, надетое на вилы колесо отодвинули в сторону. К нему подошли два человека: один с острым молотком наподобие горного топорика, другой с кувалдой на длинной рукоятке. К выступающему краю колеса приставили лезвие топорика, и кувалда стала бить по обуху. Ни один удар не попал мимо цели. Слышался сухой лязг железа о железо. Иоасе казалось, что это пение. После оглушительного гула органа в соборе слышится пение толпы, робкое и испуганное… Остывающее колесо отправилось в свой дальнейший путь.