Безумец

Делибес Мигель

— Моя жена беременна. Как думаете, может быть двойня?

— С чего бы это быть двойне?

— Ну, бывают же двойни?

Он не послушал. Прощупал ганглий и сказал:

— Идет на поправку. Можно вставать, но никаких нагрузок. Есть возможность — смените обстановку, пойдет на пользу.

XX

Я очень хотел встать, Дависито, потому что мне не терпелось толком пересмотреть родительское барахло, хранящееся у нас наверху, в очень приличной кладовке, за которую и арен-ду-то платить почти не приходится. Времени у меня всегда мало, а захворал я тогда впервые за пятнадцать лет, вот и выходило, что прежде я никогда как следует не разбирал все эти вещи. Признаюсь, руки у меня тряслись, когда я по порядку рассматривал папины наброски

и картины и мамины бухгалтерские книги и записи.

Перевернул я одну картину и присел на старую корзинку, Дависито, чтобы не рухнуть на пол. На ней был Робинет! И никто иной, Дависито, — со своими пустыми глазами и повисшей нижней губой и оттопыренными ушами. Без всяких сомнений! На меня нашло такое волнение, что я пять минут только и делал что смотрел, как трясутся у меня руки, словно листья. Потом я стал судорожно, жадно перелопачивать все картины в поисках еще одного подтверждения, но только больше разволновался, поднял пылищу и совсем запутался. Потом снова взял портрет и осторожно платком стер пыль. На нем стояла дата времен По и папина подпись. Я смотрел и улыбался, как будто, наконец-то, смог изловить Робинета. Он тоже смотрел на меня нахально своими водянистыми зрачками, и я вновь подумал, что это от папы передалось мне ощущение Робинета и знание о нем, ведь из По я помнил только заброшенные сады да белок, скачущих в кронах огромных деревьев.

Я взял портрет под мышку, спустился домой и сказал Аурите:

— Я наверху нашел портрет Робинета.

Я заметил, что это ее задело, что это ей действует на нервы, будто какой-то суеверный страх.

— Взгляни, — сказал я, показывая портрет, — странно, правда?

Впервые она вроде бы заинтересовалась, несколько раз подходила и отходила и бормотала: «В жизни его не видела. Никогда в жизни не видала этого типа». Я в две минуты все уже решил и объявил ей: «Мы на неделю едем во Францию. Врач велел мне сменить обстановку». — «Что?» — переспросила Аурита с воодушевлением. Я вспомнил слова зализанного бармена и сказал: «Робинет сейчас там». Аурита, все больше воодушевляясь, предложила: «Надо бы французский нам подучить, пока ты документы будешь делать». А я ответил: «И с таким прорвемся».

XXI

Потом оказалось, Дависито, что мы с Ауритой столкнулись с полным непониманием французов; я уже в поезде только и мог сказать что «Je ne comprend pas, monsieur» [1] или «Je ne comprend pas, madame» [2] , а переехав границу, подумал: «Это все равно что искать иголку в стоге сена». Но у Ауриты глаза сияли незамутненной радостью, в ней вдруг проявилась туристическая повадка, и она иногда спрашивала: «Мы ведь туристы, правда?» Я отвечал «Еще бы!» и, не желая ее огорчать, помалкивал, что попросил две премии вперед.

1

Я не понимаю, месье (франц.) (Здесь и далее — прим. перев.)[14]

2

Я не понимаю, мадам (франц.)

Заговорив с соседями по купе, я как раз и понял, что язык — словно музыка и слова в песне, Дависито, и, хоть все слова тебе знакомы, ни на что они не годны, коли не знать музыки. И наоборот: Аурита, которая знала меньше, чем я, говорила лучше, потому что подстраивалась под ритм и под тон и верно в уме догадывалась, где одно слово кончается, а другое начинается. Ну, а мне если говорили, к примеру: «Mais on n’y peut rien…» [3] , я не мог сообразить — это про дом говорят или про собаку, или вообще про что.

3

Но тут ничего нельзя… (франц.)

Что не помешало мне, как только я завидел из поезда старый замок Генриха IV с раскидистыми садами, различить белок из моих воспоминаний, и тогда словно тоска по внезапно оборванному детству разлилась у меня внутри. И тогда же я убедился, что По, как я и представлял себе, — город серый, окутанный

серой дымкой, спокойный и тихий, словно покинутый всеми обитателями.

У меня был адрес пансиона, потому что я заранее написал тетушке Кандиде, и она же мне прислала адрес дома, где мы раньше жили. Поэтому, когда мы шагали по бульвару Пирене, я чувствовал себя спокойно, как будто все уже было предрешено. Мы брели медленно, любовались мансардами и не боялись, что о нас могут подумать. Останавливались на перекрестках и разбирали таблички с названиями улиц и на углу улицы КордеЛье спросили у какого-то старичка, как пройти на улицу Дюплаа, а он сказал: «Tout droit jusqu’`a Saint Jacques. Une fois l`a, renseignez vous» [4] . Я покрепче ухватил Ауриту под руку и прошептал: «Я не понял». Она рассмеялась и сказала: «Все время прямо до Святого Иакова. А там посмотрим».

4

«Все время прямо до Сан-Жака. А там спросите» (Франц.)

Аурита вроде бы совсем избавилась от своих обычных хворей, а на меня снизошло умиротворение, словно угадывавшаяся близость Робинета придавала мне сил. Незнакомый город сближал нас с ней, и последние, так сказать, тучи, омрачавшие наш мирный очаг, рассеялись.

На площади Альберта I был скверик, а в нем — деревянные скамейки, а на них сидели самые настоящие юноши и девушки и целовались и обжимались, как будто им холодно. Посреди скверика стояла статуя Альберта I, но без Альберта I, потому что немцы умыкнули памятник на переплавку. Пьедестал выглядел как-то сиротски с надписью «Альберт I», будто дурная шутка, будто этим хотели сказать, что Альберт I был просто пшик, несчастное, унылое ничтожество. Однако пыла юношей с девушками такие мысли не охлаждали, и, глядя на их страсть, я задавался вопросом, Дависито, как такое может быть, что последние два года население Франции только и делает, что сокращается.

Так мы добрались до пансиона с огромным парадным без света и захламленным задним двором с гаражами. Я подумал, что там, наверное, ночует немало «ситроенов», «рено» и «пежо» с неяркими желтыми фарами, разъезжавших по тамошним улицам. Справа шла вверх темная лестница, и, когда мы стали подниматься, Аурита сжала мой локоть и сказала: «Я боюсь». Я кисло улыбнулся и сказал: «Вот еще глупости!» Но в глубине души и сам боялся и вглядывался в темные углы, словно ждал, что в любой момент оттуда выскочит Робинет.

Мы позвонили в колокольчик, вспыхнул свет, и в дверь выглянула очень чистенькая опрятная старушка, а мы с Аури-ой — как сговорились — сказали хором:

— Bonne nuit, madame.

Она ответила:

— Oh, bonne nuit! II у a un ascenseur [5] .

Мы вошли, и Аурита уселась в плетеное кресло, а старушка глядела на нас дружелюбно, но непонятливо, и мне стало смешно смотреть, как Аурита пытается пробиться сквозь нехватку слов; но, в конце концов, старушка поняла, что мы от нее хотим, а я понял ее, когда она спросила, не испанцы ли мы, и это меня здорово подбодрило.

5

— Добрый вечер, мадам… — О, добрый вечер! Есть же лифт (франц.)

Аккуратная старушка показала нам комнату с двумя балконами на улицу, огромной железной кроватью, шкафом, двумя мягкими креслицами, нерастопленной печкой и умывальником за широкой выцветшей ширмой. С балконов были видны парочки, милующиеся под призраком Альберта I, и я смотрел на них, когда старушка нас позвала, и мы вышли следом за нею в коридор, а она отворила дверь и сказала:

— Voici la salle de bain [6] .

Я тихонько спросил у Ауриты: «Что?» Она шепнула: «Ванная». Мы вошли, и я удивился, что ванная укрыта брезентом, и неприятно было видеть, что деревянный стульчак треснул спереди, как будто туда садился какой-нибудь громоздкий постоялец. Аккуратная старушка обернулась ко мне и сказала:

6

— Вот ванная (франц.)