Безумный корабль
Шрифт:
Они находились в маленькой каюте, которую когда-то – давным-давно – Уинтроу делил со своим отцом. Все приметы тех недобрых времен давно исчезли отсюда, да не сами собой, а были тщательно искоренены. Теперь здесь была лишь опрятно застланная койка, маленький складной письменный стол да ящик с манускриптами, свитками, книгами. Уинтроу начал было давать Этте уроки в капитанской каюте, но Кеннит вскорости заявил, что они слишком шумно возятся со своими книжками, перьями и бумагой. И выгнал их заниматься в каюту Уинтроу. Уинтроу не возражал. Никогда прежде у него не было столь обширного и свободного доступа
Уж во всяком случае, он точно никогда даже издали не видел столь великолепной книги, как та, что была теперь у него в руках!
– Ну и что тут написано? – поинтересовалась Этта неохотно.
– Теперь ты можешь прочесть сама, – воодушевил ученицу Уинтроу. – Попробуй!
– Все буквы какие-то… почерк непонятный, – пожаловалась она. Но все же приняла книгу, которую Уинтроу осторожно положил ей на ладони. Этта нахмурила брови, всматриваясь.
– Ну и что, что почерк, – сказал Уинтроу. – Тот, кто писал, просто старался украсить каждую буковку, вот некоторые и состоят почти из одних завитушек. А ты старайся выделить основное и не обращай внимания на украшения. Ну? Попробуй.
Ее палец медленно пополз по странице, нанизывая слово за словом. Ее губы задвигались: она решала головоломку. Уинтроу прикусил язык, не позволяя себе помочь ей. Спустя некоторое время Этта решительно набрала полную грудь воздуха и начала:
– «Трава сия есть поистине королева среди всех известных нам благодетельных трав. Напиток, заваренный из свежих листьев ее, есть наилучшее средство при простуженной голове…»
Она вдруг умолкла и осторожно закрыла книгу. Уинтроу в растерянности вскинул на нее глаза… и увидел, что Этта крепко зажмурилась. А из-под ресниц у нее текут слезы!
– Теперь ты умеешь читать, – заверил он ее тихо. Он стоял буквально не дыша, боясь говорить что-то еще. Путь к нынешнему свершению был долог и весьма тернист. Этта оказалась непростой ученицей. Ума у нее, скажем прямо, хватало. Однако его усилия научить ее чтению почему-то пробуждали в ней некий глубинный гнев. Поначалу он был совершенно уверен, что сердится она на него, а то на кого же?… Она без конца дулась, отказывалась от помощи, а потом заявляла, что он не хочет ей помочь, потому что желает выставить ее дурой. А нрав у нее был такой, что в сердцах могла и ценную книгу через всю каюту швырнуть, и дорогую бумагу в мелкие клочки изорвать. Сколько раз она просто отшвыривала его, когда он наклонялся поправить ее ошибку! Однажды он повысил на нее голос, в пятый раз объясняя, что она пишет такую-то букву шиворот-навыворот. В ответ она ударила его. И не просто пощечину залепила, а хорошенько вмазала кулаком по скуле, едва не сбив с ног. А потом вышла вон из каюты. Извиняться за это она впоследствии даже не подумала.
И лишь после многих дней занятий до Уинтроу постепенно дошло, что причиной гнева Этты был вовсе не он, а ее собственное зубодробительное невежество. Ей было стыдно, что она столь многого не знает. Ее унижало, что приходилось к нему обращаться за помощью. А если он предлагал ей попробовать что-либо самостоятельно, она это понимала как дразнящий намек на свою глупость. Если же учесть ее склонность вымещать свой гнев на наставнике, это делало ее не только трудной ученицей, но и опасной. Причем хвалить ее было едва ли не опасней, чем порицать!
В
«Это потому, что она была шлюхой? – спросил он угрюмо. – Ты полагаешь, она недостаточно хороша, чтобы извлечь из учения пользу? Она тебе отвратительна, не так ли?
Его лицо при этом дышало таким пониманием и добротой, но было полно такого горя, что палуба прямо-таки закачалась под ногами Уинтроу. Неужели он в самом деле взирал на Этту с этаким превосходством?… Неужели у него вправду таилось в душе гнусное ощущение собственного превосходства – чувство, которое в любом другом человеке он бы решительно порицал?…
«Нет, нет! – поспешно выдавил он. И воскликнул: – Я ни в коем случае не считаю Этту ниже себя! Она – потрясающая женщина!… Я просто боюсь, что…»
Кеннит снисходительно улыбнулся.
«Кажется, я догадываюсь, чего ты боишься. Тебе не по себе оттого, что она так привлекательна. Ну и что ж тут скверного, Уинтроу? Любому здоровому молодому мужчине вовсе не грех пасть к ногам такой чувственной женщины, как Этта. Не то чтобы она старалась всех кругом заарканить… Просто ее, бедняжку, с самого детства приучали вести себя именно так. Совращение мужчин настолько же в ее природе, как у рыбы – плавание. Заранее хочу предупредить тебя: прежде чем отвергать ее, хорошенько подумай, как это сделать помягче. Иначе, сам того не желая, ты можешь очень ранить ее…»
«Да я совсем не о том! Я бы никогда не…» – кое-как промямлил Уинтроу… и замолчал, разом утратив способность подбирать правильные слова. Ситуация была тем более унизительной, что по крайней мере отчасти Кеннит попал в точку. Этта действительно в немалой степени занимала его мысли. Прежде ему никогда не случалось проводить время в обществе зрелой женщины, не говоря уж о том, чтобы находиться с нею наедине. Можно без преувеличения сказать, что он воспринимал Этту сразу всеми органами чувств. Когда она уходила из каюты, там оставался запах ее духов. Когда она говорила, он слышал не только ее хрипловатый голос, но и шуршание роскошных тканей, в которые она одевалась. Когда она поворачивала голову, свет вдруг принимался играть на ее блестящих гладких волосах. Конечно, она волновала его! Даже снилась ему иногда. Он собирался принимать это как должное.
А вот снисходительная улыбка Кеннита застала его врасплох.
«Все в порядке, парень, – сказал ему капитан. – Говоришь, никогда? А вот у меня бы никогда язык не повернулся тебя осудить, если бы ты ею увлекся. Правда, ты сильно упадешь в моих глазах, если позволишь своему увлечению помешать тому, что, как мы оба понимаем, необходимо. Ей не пробиться к лучшей жизни без грамотности, Уинтроу. Ты знаешь это. И я знаю. Так что приложи все усилия и ни в коем случае не отчаивайся. Я нипочем не позволю ни одному из вас сдаться, особенно теперь, когда вы так близки к успеху!»