Безумный корабль
Шрифт:
Зло посмотрев на дверь, все еще стоявшую приоткрытой, он одним широким шагом пересек маленькую каюту и захлопнул ее.
Уинтроу ответил ровным голосом:
– Луковый суп с репой и пшеничные хлебцы. То же самое, что сегодня ест вся команда.
Кайл Хэвен ответил мрачным ворчанием. Не садясь, взял в руки миску с супом и ткнул в нее пальцем.
– Все остыло! – проговорил он с обидой. И выпил суп прямо из миски. Уинтроу видел, как двигался заросший щетиной кадык отца. Оставалось только гадать, когда он последний раз брился. Вот он поставил миску обратно и вытер рот тыльной стороной кисти. Поймал взгляд сына и зло оскалился: – Чем
– Стражи у дверей больше нет, – ответил Уинтроу. – Несколько дней назад я попросил, чтобы тебе разрешили выйти на палубу. Кеннит сказал – пожалуйста, но только чтобы я был рядом с тобой и нес всю ответственность. Тогда ты сам решил продолжать сидеть здесь, точно в тюремной камере…
– Жалко, зеркала здесь нет, – проговорил бывший капитан. – Вот бы посмотреться: неужели я вправду выгляжу таким идиотом, за какого ты меня держишь? – Взяв хлебец, Кайл вытер им миску и отправил хлеб в рот. – А тебе бы понравились прогулки со мной, – сказал он с набитым ртом. – Ты бы трусил по палубе за мной по пятам, а потом разыграл ужасное удивление, когда какой-нибудь ублюдок засадил бы мне нож под ребра. Вот тогда-то ты раз и навсегда избавился бы от меня, верно? Только не воображай, будто я не понимаю, что ты именно этого хочешь! Ведь именно ради этого ты вообще все затеял! Вот только самому дело до конца довести – кишка тонка. О нет, это не для нашего мальчика в юбках! Он у нас смиренно молится Са, закатывает свои большие карие глазки… и устраивает так, чтобы за него грязную работу делал кто-то другой… А что это в кружке?
– Чай. Кстати, если бы я так уж хотел избавиться от тебя, мне не составило бы труда его отравить…
И Уинтроу с удивлением расслышал в собственном голосе нотку бессердечной насмешки.
Рука отца замерла, не донеся кружку до рта. Потом Кайл хрипло расхохотался, точно залаял.
– Нет, ты не отравил бы. Ты не таков. Ты бы подстроил, чтобы это сделал кто-то другой, и тогда, напоив меня отравой, ты оказался бы как всегда ни при чем. А потом приполз бы назад к мамочке, и, конечно, она поверила бы тебе и отпустила назад в монастырь…
Уинтроу до боли сжал губы. «Я имею дело с сумасшедшим, – напомнил он себе строго. – Сколько с ним ни разговаривай, сколько ни убеждай, достучаться до его разума не удастся. Потому что в голове у него все вверх ногами. И только Са Всемогущий сумеет его исцелить. В тот срок, который сам же предначертает…»
Только так ему удавалось сохранять кое-какое терпение. Он подошел к иллюминатору и открыл его, стараясь, чтобы это не выглядело как нарочитое переченье отцу.
– Закрой! – тотчас зарычал Кайл. – Неужели ты думаешь, будто мне охота дышать вонью этого засранного городишки?
– Снаружи, – возразил Уинтроу, – пахнет ничуть не хуже, чем здесь. Ты же очень давно не мылся.
И он отошел от иллюминатора. Под ногами у него оказалась его собственная лежанка, на которой он очень редко ночевал, и небольшой сверток одежды, составлявшей все его имущество. Считалось, что он проживает в одной каюте с отцом. На самом деле он почти каждую ночь проводил на баке, подле Проказницы, хотя там тоже было не слишком уютно. Близость носового изваяния не давала ему отделаться от мыслей Проказницы, равно как и от снов Кеннита, ощущавшихся сквозь нее.
Но все лучше, чем общество отца, гневавшегося и рычавшего по поводу и без повода.
– Он что, за нас
Уинтроу только вздохнул. В который раз уже отец заводил этот разговор. И мальчик ответил без обиняков, надеясь про себя, что малоприятное выяснение удастся свернуть:
– Отец, он вовсе не собирается возвращать корабль за выкуп. Он его себе хочет оставить. А это значит, что и мне в любом случае придется остаться. Что он намерен делать дальше – я не знаю. Я его спрашивал, но он не пожелал отвечать. А сердить его я не хочу.
– Это еще с какой стати? Небось, меня рассердить ты никогда не боялся!
Уинтроу снова вздохнул.
– Потому что он – человек непредсказуемый. Если я проявлю настойчивость и это ему не понравится, он в сердцах может предпринять… нечто необдуманное. Просто чтобы показать свою власть. И я думаю, мудрее будет выждать. Чтобы он сам понял – ему никакой выгоды от того, чтобы держать тебя здесь. По мере того как он выздоравливает, он все охотнее прислушивается к разумным доводам. Так что со временем…
– Со временем я тут в ходячий труп превращусь! Взаперти, среди ненависти и презрения всей команды! Он, верно, думает сломать меня этим заточением, темнотой, отвратительной пищей… и отсутствием какого-либо общества, если не считать моего недоумка-сынка!
Дождавшись, пока отец покончит с едой, Уинтроу забрал поднос и, не добавив более ни слова, повернулся идти.
– Вот это правильно! – немедленно догнал его голос Кайла. – Беги! Отворачивайся от правды! – Уинтроу, не отвечая, взялся за дверь, и отец взревел ему в спину: – Эй, ты ночной горшок забыл! Вернись и вылей его! Воняет!
– Сам вылей. – Собственный голос показался Уинтроу донельзя противным. – Никто тебя здесь не держит.
И он закрыл за собой дверь. Оказывается, он так стиснул поднос, что побелели костяшки пальцев. И даже зубы болели от того, как он сжал челюсти.
– Почему так?… – произнес он вслух, обращаясь в пространство. И добавил совсем тихо, разговаривая сам с собой: – Ну как может быть, чтобы этот человек назывался моим отцом? Я же к нему никакой привязанности не чувствую…
Едва заметный трепет достиг его сознания. Корабль сочувствовал ему.
У самой двери камбуза мальчика настиг Са'Адар. Это не было для Уинтроу неожиданностью: жрец шел за ним почти от самой двери каюты отца, и Уинтроу ощущал его присутствие сзади, но до последнего надеялся, что им удастся избежать непосредственной встречи. И у него были веские причины сторониться единоверца. С каждым последующим днем от жреца все больше веяло жутью. После того как Этта пустила ему своим ножом кровь, он некоторое время почти не показывался. Исчезнув, словно ядовитый паразит, глубоко в корабельных недрах, Са'Адар занимался тем, что потихоньку распространял свой яд в душах мужчин и женщин, освобожденных от рабства. Между тем с течением времени недовольства на борту возникало все меньше. Кеннит и его команда обращались с бывшими невольниками спокойно и ровно, а кормили их тем же, что ели сами. И понятно, ожидали в ответ некоторых усилий по уходу за кораблем.