Безутешная плоть
Шрифт:
– Собеседование. На проживание, – шепчешь ты в ответ. – Где-нибудь жить.
Ты в таком отчаянии, что голос забивается высоко в гортань.
– Она будет кричать, – шипит служанка Мбуйи Райли. – Она будет твердить, что я привожу сюда свою родню, чтобы ее убить. Когда приходит ее дочь, они так и говорят. С самой войны. Только в этом они и единодушны.
– Тут есть коттедж. Сестра-хозяйка сказала, что она договорилась. Не дорого.
– Ты слышишь, что я говорю? Совершенно невозможно, когда она кричит. Мне приходится ее кормить, иначе она закроет
В конце дорожки тявкает собака. Хрупкая белая женщина оседает на землю. Ее голова в нимбе мягких белых волос лежит на кирпичах огромным одуванчиком. Она протягивает руку к тебе и к женщине в форме.
– Ну вот! – хнычет служанка. – Теперь мне придется наклоняться и нести ее, а у меня спина разламывается.
Она спешит по дорожке, бросая тебе через плечо обидные слова.
– Уходи отсюда, от девятого дома. Потому что не уйдешь – я открою ворота, и даже если тебе удастся справиться с этой, не поможет – я отвяжу большую.
Женщина наклоняется к своей хозяйке. Мелкий терьер скулит и лижет вдовью руку.
Глава 2
Мужчина отворачивается от окна, чтобы заговорить с тобой.
– Ой, отец, я не хотела вам мешать.
Все расстояние от вдовы Райли ты прошагала в туфлях леди Дианы. Ты шла быстро, не очень понимая, почему так важна скорость. Асфальт был горячий. Ноги твои опухли и покрылись волдырями. В автобусе, который везет тебя обратно к хостелу, ты стаскиваешь туфли леди Дианы и ищешь тапочки, несколько раз задев соседа, один раз оскорбительно близко к паху.
– Вы бы подождали, – советует он. – Лучше просто посидеть, что бы там ни было. Как все остальные.
– Туфли, – уклончиво говоришь ты. – Из Европы. Не те, что здесь. Они не так быстро разнашиваются. Перед выходом из дома мне нужно было надеть что-нибудь местное.
Это тот ответ, которого он заслуживает. Пассажир уныло привалился головой и плечами к окну. Это не мужчина, думаешь ты, с ним покончено.
– Так, значит, откуда вы едете, ваш дом? – спрашивает он. Его голос дрожит от пробудившегося интереса, который он пытается скрыть.
– Да, – врешь ты.
– Участки там!.. – вздыхает он. – Стоишь на одном конце и не видишь границ другого. Абы кому такое не достанется.
Ты улыбаешься в знак согласия.
– Вы что-то выращиваете на продажу?
– Да, – отвечаешь ты, уверенно кивнув.
– Здорово, – опять вздыхает мужчина. – Значит, правительство начало выделять людям земли, которые, мы думали, только для европейцев.
– Это участок моей тетки. Ей выделил работодатель. Сам он уехал в Австралию.
Мужчина кладет руки на колени и смотрит на них.
– И что же вы выращиваете?
– Я по георгинам, – с гордостью заявляешь ты. – Только я и умею. Она так не могла, моя тетка. Тут нужны мозги и умение говорить людям, что нужно делать. Так что мои сказали: Тамбудзай, ты училась, возьми участок, пока с ней не случился удар или еще что, пока она не ушла туда, куда другим
– Ах, садоводство! – Голос мужчины дрожит от восторга, который он теперь не скрывает. – Когда-нибудь я тоже этим займусь, – обещает он, приободряясь. – Только у меня будут фрукты. Людям всегда нужно наполнять желудок, а наполняя свой желудок, они будут наполнять твой.
– Желтые. И розы. Они называются чайные розы.
– Ага! – кивает он. – Я когда-то работал в оранжерее. Там были чайные розы. Я их опрыскивал.
– Голубые. Мои розы голубые.
– Голубые, – повторяет мужчина. Энергия опять будто вытекла из него, и он снова привалился к окну. – Надо же! Я таких никогда не видел.
– Швеция, – уточняешь ты, испытывая облегчение от того, что вставила конкретную деталь в весь тот вздор, который городишь. Ты словила момент славы в рекламном агентстве, где разрабатывала рекламную кампанию для шведской фирмы, выпускающей сельскохозяйственное оборудование. – У меня в Швеции куча клиентов. Они покупают желтые и голубые. Цвета той страны. Я посылаю их по воздуху, – закругляешься ты, воображая, что в один прекрасный день это станет правдой.
– Я мог бы быть садовником. У вас еще есть вакансии?
– А, я вас запомню. Сейчас их правда очень много.
– Если бы не Эль-Ниньо, – вздыхает мужчина. – Вода и ветер ничего не оставили на жизнь, большинству из нас.
Твой спутник просит ручку и царапает номер телефона своего соседа в углу старого рецепта, который вытащил из кармана. Ты берешь клочок бумаги.
– Пано! Армадейл! – кричит он.
– Здесь! Армадейл! – передает кондуктор водителю.
Сойдя, человек опускает плечи и неторопливо уходит. Ты бросаешь записку под сиденье. Залезают люди. Ты переползаешь на место кандидата в садовники и прислоняешься к окну. Автобус останавливается на углу хостела. Ты позволяешь ему везти тебя дальше.
Рыночная площадь – конечная остановка автобуса. Между лотками валяется банановая кожура, сальные упаковки из-под картошки. Полиэтиленовые пакеты надуваются, как брюхо у пьяницы. На разбитой мостовой спиралью завивается апельсиновая кожура. Какой-то мальчишка сосет пакетик, будто это материнская грудь. Второй выхватывает пакетик. Первый падает и остается сидеть на крошащемся тротуаре. Рукав его куртки – рваная махристая ветошь. Он трепыхается в желобе. Под тканью маленькие дамбы из использованных презервативов и сигаретных окурков собирают густые лужи угольно-черной воды.
Вереница автобусов. Твой наконец-то сворачивает на остановку. Из окон летит бататовая кожура и конфетные фантики. Мужчины и женщины сердито бурчат и разбегаются. Пассажиры ползут к выходу, и одна женщина замечает:
– Они разве не видят, что идет наш автобус? Чего тут стали? Почему не убрались с дороги?
Те, кто ждет очереди сойти, пригибаются. Люди в очереди на вход начинают ругаться.
Кондуктор спрашивает, куда тебе ехать. Ты вздрагиваешь, и он напоминает:
– Хеленсвиль.