Безвременье
Шрифт:
Гераклита нигде не было видно.
8.
Утреннее солнце, перебравшись через гряду черного лома, пробудило меня, и я сел, не сразу осознав, где нахожусь; закрутил удивленно головой вправо и влево и только тогда заметил Прова, без шарошлема полулежащего на поперечине прицепа с видом, будто он провел там всю ночь.
— Давно проснулся? — спросил я успокоено.
Вместо ответа он произнес довольно-таки неожиданную фразу:
—
— С чего ты взял? Из всех возможных причин ты выбрал самую невероятную.
— Я точно знаю. Он затонул мгновенно.
— Пусть так. Нам, собственно, какое до этого дело?
— Ты брал вчера маты в кубрике?
— Да, а что?
— Ну и... ничего не заметил?
— А что я мог заметить? Темно уже было. Могу туда спуститься и посмотреть как следует.
— Не надо этого делать. Не ходи туда, ладно?
— Если ты настаиваешь — пожалуйста. Хотя это несколько странная просьба, согласись?
— Там может быть еще одно доказательство того, что ты называешь судьбой или провидением. Я бы не хотел поверить в эту чушь. Впрочем, нам пора собираться.
Приладив канистры и баллоны, мы отправились кочевать дальше. Сегодня путь наш был забит в основном авиационными обломками, насыпанными щедро, но не так уж непроходимо. Благодатная, нежаркая погода поддерживала во мне хорошее настроение. Пров, однако, был сегодня расположен к брюзжанию.
— Скажи, Мар, ты не знаешь случайно, почему они назвали эти керосиновозы авиалайнерами?
— Вероятно за скорость.
— Паровоз при его пяти процентах КПД тащил все-таки тысячу тонн груза, а огнедышащий дракон в основном керосин для своего чрева. Ах, какое чудо инженерной мысли! Ах, какое совершенство!
— За скорость приходилось платить.
— Но, черт возьми, платить пришлось нам! А они только прожигали.
— От того, что ты поговоришь на эту тему, деревья в Чермете не вырастут.
Пров в сердцах пнул что есть силы блестящий до сих пор титановый корпус крыла.
— Из всех бывших механических тварей больше всего ненавижу вот этих проглотов.
Я вздохнул с облегчением, когда к полудню скрылось с глаз это раздражительное для Прова зрелище. Местоположение наше теперь определить было не просто, так как ориентир — острие гдома — исчез из виду, а впереди выделялись вершины ранних напластований черметного мезозоя. Поршни и шатуны невероятных размеров, чугунные колеса, пирамиды скрученных гусениц-траков, накиданные горами, окружали нас суровым и диким металлическим хаосом. Это порезвился почерневший от пыли четырехлапый кран-циклоп, ожидающе воззрившийся на нас единственным оком-прожектором.
Между тем мы уперлись в грозно нависшую над нами преграду высотой около тридцати метров. Пров в сомнении покачал головой.
— Это месиво пересыпано листами трансформаторной стали, играющими роль смазки.
— Чепуха. Все тут давно приржавело намертво.
И, как бы желая подать пример, я бодро кинулся подниматься наверх, смело выжимаясь на торчащих угольниках и трубах.
— Э-э! — раздался вдруг
Я не успел испугаться, осознал только, что вся гора железа шевельнулась и двинувшиеся жернова растащат меня сейчас крошками, лоскутками размажут по уступам и торцам машин. Я нырнул под гофрированный щит и ухватился за подвернувшийся под руку трос.
Гром обвала неустойчиво собранной циклопом горы пробудил весь Чермет от векового сна. На какое-то время потемнело в глазах, но особой боли я не почувствовал, разве что гул в голове, и когда все стихло, очнулся окончательно. Шарошлем хотя и треснул, но выдержал. Я лежал, придавленный своим щитом-спасителем и, как ни странно, мог дышать.
— Мар! — донеслось снаружи. — Отзовись! Живой?
— Живой! — крикнул я, не веря в свой голос, и обрадовался за друга, избежавшего моей плачевной участи и потому готового помочь.
— Руки, ноги целы?
— Да вроде. Придавило меня тут щитом, не пошевелиться. Но не до конца.
— Самое главное — не волнуйся, я начинаю разбирать завал. Ты посмотри, надежно ли заклинило твой щит, не пойдет ли дальше.
Я исхитрился занять положение поудобней, освободил одну руку и огляделся. Щит был пробит огромным коленвалом, уходящим в глубину горы, и если бы не кривошип, вздумавший как нельзя более кстати упереться в раму щита, мне бы уже не видать белого света. О чем я и сообщил Прову.
— Все понятно, ты в безопасности. Лежи отдыхай. Для начала придется разрезать мачту высоковольтной опоры, свалившейся сверху.
— Ты же израсходуешь весь кислород!
— Для того и брал запасной баллон.
Донесся свист резака, и вниз посыпались веселые искры расплавленного металла. Вот к чему привел мой опрометчивый поступок: вместо того, чтобы пройти лишних один-два километра, я полез, не разбирая опасности, в заготовленную циклопом ловушку. Благо еще, что застрял в средней части горы и ниже оставалось место для сбрасывания накрывших меня тяжестей, но все равно Прову пришлось изрядно потрудиться, как слышно было по его возне с рычагами и надсадным выкрикам. Потом снова захлопал его резак.
— Слушай, Пров, ты что-то много жжешь.
— Все нормально, Мар, — услышал я его задыхающийся голос ближе. — Отцепляю последнюю закорючку. Можешь упереться ногами в ящик?
— Смогу.
— Взяли разом, ну!
Ящик неохотно подался и открыл достаточный лаз. Пров помог мне выбраться, и только тогда я заметил, что он без шарошлема, а кислородные баллоны валяются внизу. По его лицу струился обильный пот, дыхание было тяжелым и прерывистым.
— Делов-то... всего на два часа...
Я спустился скорее на руках, чем на ногах — до того они дрожали, и сразу изнеможенно присел на рельс, оглядывая холм, едва не ставший моей гробницей. В голове крутились обрывки благодарственной речи о спасении, но я молчал — и без слов все было ясно. Со стороны мы выглядели, вероятно, довольно-таки жалко, перемазанные ржавчиной и грязью, смахивающие на черметовских червей, копошащихся в доисторических останках. Пров, тяжело дыша, примостился рядом.