Безвременье
Шрифт:
А как величествен! Величественный город!
Но, впрочем, посоветоваться с таким опытным человеком никогда не лишнее.
Рассказал ему моё дело:
— Так и так… Происшествие… В усадьбе, около кладовки, керосинный запах, — не продохнёшь. Все огурцы провоняли. До чего: траву пробовал поджечь, — прямо, как лампа горит. Полагаю, залежи.
— Фонтан? — говорит. — Так вы это не в то учреждение. Доминик — это по вексельной части. Вот если бы вы, — говорит, — на вексельной бумаге что махнули,
— Как так, — спрашиваю, — под псевдонимом?
— А так, — говорит, — некоторые скромные люди, не ищущие славы, векселя псевдонимом подписывают. Ну, тогда бы ваше дело у Доминика. А ежели, — говорит, — у вас фонтан, так вам в Кюба надо, У нас по этим делам — Кюба,
И взял десять рублей.
30-го августа.
Был у Кюба. Величественно. Швейцар в ливрее. Сразу видно, что присутственное место. Я ему сейчас трёшницу в руку.
— Какой стол у вас, — спрашиваю, — по нефтяным делам?
— А вот тут, — говорит, — полевей пожалуйте!
Обратился к столоначальнику, который моим столом заведовал. Маньчжур, но очень любезен и даже снисходителен.
— Будьте, — говорю, — так любезны, дайте мне, пожалуйста, если это вас не затруднит, осетрины и уж кстати если можно, то и ростбифа.
— Всё, — говорит, — возможно!
Так меня это слово ободрило!
— Позвольте, — говорю, — сказать вам уж откровенно: я больше не насчёт осетрины, а насчёт нефти. Нефтяные залежи. Устройте, как-нибудь. Директором будете!
— Гм! — говорит, — это, стало быть, насчёт компании.
— Вот, вот, — говорю, — насчёт компании.
— Так это вам, — говорит, — с полчаса обождать нужно. У нас оживление промышленности не раньше половины первого начинается.
— Как бы? — говорю.
— А вы,— говорит, — позвольте ваш носовой платочек, я керосином надушу, — не извольте беспокоиться, компания на запах соберётся. Такая реализация произойдёт!
И действительно.
Подушил. Сижу. Начали собираться и всё воздух нюхают, всё нюхают.
— Чёрт, — говорит, — знает, откуда это так пахнет. Даже аппетит разыгрывается.
Как вдруг входит господин. Величественный такой. Потянул носом, даже в лице переменился.
— Али, — кричит, — кто из Баку приехал?
— Из Баку, — столоначальник говорит, — никого.
— А почему в воздухе так пахнет?
— Это, — говорит, — вот от них дух идёт!
Величественный господин прямо ко мне. Глаза горят. Даже «здравствуйте» не сказал.
— Почему запах?
— Залежи, — говорю, — нефтяные у меня…
— Где? — спрашивает, а у самого голос так и дрожит, так и дрожит. — В Баку? Где?
— Зачем, — говорю, — в Баку. В Рязанской губернии. У меня в усадьбе… Кладовка… огурцы… трава… лампа… в конце июля обнаружилось…
Разъяснил, как следует, —
— Дурак! — кричит. — Подлец! — кричит. — Разбойник! Негодяй! Невежа! Изменник!
— Позвольте, — говорю, — не имею чести знать вашего имени, отчества…
— У него, — говорит, — у олуха, нефтяные залежи, — а он, пентюх, с июля дома, в Рязанской губернии, киснет! Тут люди без дела сидят, без хлеба, — а он там ходит и только нюхает. Да как же ты не подлец после этого? Да ты бы раньше-то. Да мы бы в этот месяц такое оживление промышленности создали, — святых вон выноси! Запищала бы у нас твоя Рязанская губерния!
И сейчас ещё четверых таких же предприимчивых людей к столу пригласил.
Сейчас же, тут же, на оборотной стороне счёта, и подсчёт сделали. Перво-наперво учредительские акции. Тому сто, тому тысячу. Что-то много у них вышло. Мне пятьсот дали.
— Учредительская акция — это всё!
Сейчас этот подсчёт на обороте другого счёта переписали и мне один экземпляр дали.
— Храни, — говорит, — эту бумажку, как зеницу ока! — Теперь твоё дело в шляпе!
А сами за головы схватились и даже застонали.
— Ах, — стонут, — если бы Гольденберг жив был! Прямо Гольденбергское дело!
— А кто такой, — робко спрашиваю, — Гольденберг был?
Даже воззрились.
— Гольденберг?! — говорят. — Да если б Гольденберг жив был, — ты бы уж сейчас миллионером был! Из-за стола не выходя!
— А другого, — говорю, — Гольденберга нету?
— Другого! Он говорит — другого! Гольденберги родятся веками! Человечество сто лет беременно бывает, пока Гольденберга родит. А впрочем, и теперь люди есть. Не бойся! Будет взмылено!
Ничего не понимаю, но кажется, моё дело в хороших руках.
Всю ночь мне во сне Гольденберг снился и что-то мылил. Даже соседи в стенку стучали: кричал во сне шибко, снилось, что будто в мыльной пене тону.
31-го августа.
Дела — фурор! Величественно идут дела.
Прихожу сегодня в Кюба, на заседание по оживлению отечественной промышленности, встречают:
— Пей «Монополь»! Акции уж на 50 рублей выше номинала стоять!
— Да как же, — говорю, — они стоять могут, ежели их ещё нету?
— А это уж, — говорят, — не твоё дело. Пей и молчи. Молчи и пей. В этом оживление промышленности и состоит.
На 50 рублей. И это — Гольденберга нет! Что же было бы, если б Гольденберг был жив?
Высказал эту мысль одному из компаньонов.
Тот даже заплакал:
— Если б Гольденберг был?!
Приказал поднять штору и показал мне пальцем на улицу:
— Видишь людей?
— Вижу! — говорю.
— Ну, так вот! — говорит. — Все бы эти люди уж без исподнего ходили! Понял? Вот что бы было.