Безжалостный распутник
Шрифт:
— Могу я остаться здесь?
— Нет, ты должна перейти к приговоренным, — ответила надзирательница. — Но раз уж тебя выпорют прямо сейчас, я подумала, может, ты отдашь мне свое платье.
— Отдать вам мое платье? — удивленно переспросила Сиринга.
— Ну да, почему бы тебе не отдать его мне, — ответила надзирательница. — Оно вон какое красивое и точно будет впору моей младшей сестренке. Ей всего пятнадцать, и она будет рада, если я сделаю ей подарок.
Сиринга попыталась сосредоточить взгляд на заплывшей красной физиономии надзирательницы.
— Но если я
— С тебя его все равно снимут в камере для приговоренных, — ответила та. — Потому что одежда — это как прибавка к жалованью для палача. Так уж лучше эту прибавку получу я, а не он.
— Я хотела бы передать записку графу Роттингему, — сказала Сиринга. — Я отдам вам мое платье и все мои последние деньги, если только вы согласитесь отнести записку, в которой я расскажу ему о том, что случилось со мной.
Надзирательница расхохоталась.
— Здесь у нас курьеров нет, милочка, чтобы разносить всякие там записки графам или кому там еще. Если ты хочешь связаться с родственниками, то можешь попросить капеллана, когда он придет к тебе с проповедью. Если, конечно, придет. Потому что человек он ненадежный.
— Но я должна послать записку графу Роттингему, я должна это сделать! — взмолилась Сиринга.
— Думаю, ты могла бы попросить кого-нибудь из навещающих, — нехотя уступила надзирательница, как будто раскрывала какую-то страшную тайну. — Хотя гарантии никакой. Может, доставят записку по адресу, а может, и нет. С другой стороны, какой мне прок расставаться с деньгами, потому что эти пьяницы все равно просадят их на выпивку в первой же таверне?
— Прошу вас, заклинаю, попытайтесь связаться с графом, — слезно умоляла надзирательницу Сиринга. — Он вас щедро вознаградит, как только вы ему скажете, где я нахожусь.
Но надзирательница лишь расхохоталась в ответ.
— Так я тебе и поверила! — сказала она. — Потому что это такие же сказки, как и то, что ты невиновна. Ну как, удалось тебе доказать твою хваленую невиновность суду? Нет? Так вот и я не из тех, кого легко обвести вокруг пальца. Я тут много чего повидала, и не таких, как ты. И вообще, хватит упираться, снимай платье. Мне оно пригодится скорее, чем тебе, как и те деньги, что я по-прежнему храню для тебя, потому что я женщина честная. Так что, если хочешь, могу купить тебе на них джину. Говорят, если как следует напиться, то почти ничего не почувствуешь, даже петлю на шее.
Сиринга застыла в замешательстве. Затем надзирательница грубо повернула ее спиной к себе и принялась расстегивать пуговицы на платье.
Было нечто столь омерзительное в прикосновении чужих толстых пальцев к обнаженной коже, что Сиринга едва не закричала.
— Наверное, я умру, — сказала она, обращаясь к самой себе.
— Нет, они тебя не убьют, — успокоила ее надзирательница. — Тебя будут пороть до тех пор, пока ты не потеряешь сознание, после чего отнесут назад в камеру и бросят к моим ногам. Скажу тебе честно, эти порки — только лишняя забота на мою голову.
К этому моменту она уже расстегнула на Сиринге платье и принялась стаскивать его с плеч девушки.
Это было одно
По узкой талии шла бледно-голубая атласная лента, в тон камням на броши, которую подарил Сиринге граф.
Наконец платье соскользнуло на пол, и Сиринга осталась лишь в шелковых нижних юбках, которые придавали пышность подолу платья, и тонкой муслиновой сорочке с кружевной каймой. Сорочка была прозрачная. Сиринга тотчас ощутила себя нагой и поспешила прикрыть грудь. Надзирательница жадными глазами посмотрела на сорочку.
— Когда тебя будут пороть, ее все равно с тебя стянут, милочка, — сказала она. — Ты смотри, не дай им забрызгать ее кровью, потому что я с удовольствием взяла бы ее вместе с платьем.
Сиринга закрыла глаза. Спорить было бесполезно.
— За тобой скоро придут, — заметила надзирательница, перекинув платье через руку. — Может, через час, может, через полтора. Как я всегда говорю, чем раньше, тем лучше. Потому что ожидание порки порой бывает похуже ее самой.
С этими словами она вышла из камеры. Несколько мгновений Сиринга стояла, ухватившись за край стола, как будто боялась упасть, а потом опустилась на колени и принялась молиться.
Голова в буквальном смысле раскалывалась от боли, которая стала совсем невыносимой. Впрочем, болела не только голова. Болело все тело, горло распухло так, что казалось, будто она вот-вот задохнется.
И все же она знала, что должна молиться, потому что, кроме молитвы, ей уже ничто не могло помочь.
— Я должна молиться, чтобы Господь даровал мне храбрость, — сказала она себе, — как унизительно будет, если я начну кричать, если стану молить о пощаде — о пощаде, которой мне все равно не дождаться. Я обязана быть храброй и не проявлять малодушия.
И все же перед глазами у нее стоял столб для порки, вкопанный посредине тюремного двора, столб, чья поперечная перекладина делала его похожим на крест.
— Боже, услышь меня, помоги мне. — Губы ее шевелились, но она не издала ни звука. — Боже, помоги мне быть храброй, помоги мне вынести то, что ждет меня, сделай так, чтобы я не закричала…
Она подумала о графе. Почему-то она была уверена в том, что в подобных обстоятельствах он проявил бы завидное мужество. Гордость не позволила бы ему унижаться. Стоило Сиринге подумать о графе, как ей тотчас становилось чуточку легче.
— Я люблю его, — сказала она себе. — Я его люблю.
И затем, в агонии, которая исходила откуда-то из глубин ее естества, она принялась молиться.
— О Господи, пусть он придет и спасет меня. Спаси меня, о всемогущий Юпитер, спаси меня!
Она едва слышно произносила слова молитвы, когда внезапно услышала, как в замке повернулся ключ и в коридоре послышались мужские голоса. За ней пришли! Пришли, чтобы отвести ее к столбу для порки, и теперь ее уже ничего не спасет!
Дверь распахнулась, и в комнату кто-то вошел. Сиринга застыла на месте, ни жива ни мертва от страха, однако все-таки заставила себя открыть глаза. О боже! В дверях застыл… граф!