Бич Нергала
Шрифт:
Деревню они увидели на пологом берегу мелководной речушки; западный берег представлял собой обрыв голого столовидного холма, а на широкой излучине южного стояло полтора десятка хижин, две длинные общинные овчарни и водяная мельница; все это утопало в зарослях акации, дикой груши и барбариса. Наверное, тремя-четырьмя днями раньше зеленый оазис посреди голодной степи порадовал бы глаз, но сейчас он нагонял только уныние. Ячменое поле выгорело дотла, от овчарен несло падалью, в речушке у мельничной запруды покачивались разбухшие трупы селян. Посреди главной улицы на кольях, врытых в землю, чернели обожженные солнцем мертвецы; их рты были навсегда мученически распялены в немом крике. Конан, вдосталь навидавшийся покойников на своем веку, смотрел на них с мрачноватым спокойствием, а его
– За что их так?
Темноволосый киммериец пожал плечами и неохотно произнес:
– Это не апийские шакалы поработали, – видишь, на мертвецах одежда осталась. Надо пошарить по селу, может, жратвы найдем или скотину уцелевшую. – Он опустился на корточки перед одним из казненных, дотронулся до его босой ноги. Ступня была сожжена до кости. – Плясал на угольках, – заключил Конан. – Вряд ли ради собственного удовольствия.
– Пытали? – Сонго устало сел на землю рядом с Конаном. – Но зачем?
– Когда в деревню приходят мародеры, у них обычно три намерения: пожрать, пограбить, поразвлечься, – назидательно произнес киммериец. – Местные бандиты просто так убивать не стали бы – не резон. Чужеземные – другое дело, но и они сначала повеселились бы, покуражились. Видно, они тут не все нашли, чего хотели.
– А что они хотели? – спросил Сонго.
Конан метнул в него хмурый взгляд – наивность молодого когирца начинала раздражать.
– Когда мы через речку шли, ты запруду видал?
Сонго кивнул.
– На покойничков обратил внимание?
Сонго опять кивнул, и опять его чуть не стошнило.
– Ну?
Снова озадаченный взгляд.
– Там ни одной девки, ни одной молодой бабы, – ровным голосом напомнил Конан. – Дети есть, а баб нету. А баба для мародера – первостатейное развлечение. Они обыскали дома и не нашли молодиц. Тогда стали пытать самых уважаемых жителей, куда попрятали дочерей и жен. Да только, сдается мне, зря. Крестьянин бандиту все отдаст: коня, хлеб, брагу – все. Кроме жены и дочки. Хоть ты жги его, хоть на кол нанизывай. Этих бедолаг прикончили дня два назад, не меньше, – решил он, еще раз осмотрев трупы. – Надо хорошенько поискать в домах, может, кое-кто из женщин вернулись, да увидали нас и по чердакам попрятались.
Когирцы разошлись по деревне, киммериец вернулся к реке. Когда он обыскивал амбар при мельнице, с противоположной околицы донеслись пронзительные крики. Он выскочил из амбара, ненароком свеся дверь с кожаных петель, и припустил по улице с мечом в руке; из других домов выбегали встревоженные телохранители Зивиллы.
Как выяснилось, Конан угадал – женщины возвратились в село, и коренастому балагуру Паако «посчастливилось» наткнуться на одну из них. В хлипкой лачуге на окраине он обнаружил огромный липовый чан с остатками браги; когда он, сложившись пополам, тянулся ртом к пахучей жидкости, тяжелый кетмень распорол ему правую ягодицу. Воин закричал от боли, но не поддался страху и гневу. Он в один миг обезоружил молодицу и вытащил ее, заходящуюся визгом, за волосы во двор.
Когда туда прибежал Конан, девушку держали двое когирцев, а Сонго хлопотал над пострадавшим. Рана была неглубока, но болезненна, и ее рваные края сулили уродливый шрам. Крестьянка не пыталась вырваться, лишь переводила круглые от ужаса глаза с одного чужеземного воина на другого; когда ее привязывали к плетню, заплакала с тихим щенячьим прискуливаньем.
Паако и еще один воин взялись сторожить пленницу, а остальные вновь разошлись по деревне. Теперь в дома заходили парами и не выпускали из рук оружия. К полудню на околицу согнали одиннадцать женщин, самой старшей было лет сорок, самой младшей не больше четырнадцати. Конан снова побывал на мельнице и набрал мешок муки, рассыпанной бандитами по полу амбара. Когирцы тоже нашли кое-какую снедь, выволокли во двор и злополучный чан с брагой. На костре заварили мучную болтушку, сдобрили ее толченым чесноком, и кунжутным маслом, потом в золе напекли репы. Когда накормили женщин,
Прожевав, он все-таки оглянулся. Девушка сидела на земле, морщась и потирая висок, Сонго был рядом, на корточках, что-то терпеливо втолковывал, о чем-то пытался расспросить. Когирский воин протянул над огнем деревянную кружку с брагой, Конан поблагодарил кивком, глотнул – кислит, не дозрела еще, ну да не беда. Он покосился на Сонго и селянку. Молодой телохранитель Зивиллы добился своего, девушка отвечала – пока односложно, но было ясно, что она разговорится. Киммериец неторопливо допил брагу, вылил последние капли в огонь, посидел некоторое время в блаженном безмыслии, наслаждаясь тяжестью в желудке и легкостью в голове, встал и подошел к Сонго и девушке.
– Мы идем в Бусару, – произнес он, глядя в зрачки, расширенные страхом. – Мы из армии Токтыгая, свои. – Он знал, что Сонго уже сказал об этом селянке, но счел не лишним повторить. – Нам нужна еда, кое-что из одежды.
Девушка не отводила взгляда, страх на ее лице сменялся презрением. Конан усмехнулся.
– Да, вояки мы никудышные, раздолбали нас в пух и прах. Но мы не мародеры. Мы платим. Вот. – Он бросил ей на подол три монеты с профилем Токтыгая. – Настоящее золото. Это только тебе, остальные тоже внакладе не останутся.
Лицо девушки исказилось. Скрипнули зубы, набухли желваки. Конан удивился – что он такого сказал? Отчего она глядит на него с лютой ненавистью? Три монеты – жалованье пешего наемника за целый месяц, для крестьянки из нищей деревни это целое состояние. Хватит на новую хибару и два десятка овец.
– А еще похороним убитых, – хрипло пообещал он. – Кто из вас захочет, может идти с нами в Бусару.
– Правда, Юйсара, – ласково произнес Сонго и дотронулся до ее руки. – Пойдем. Женщинам тут опасно.
– Бандитов тьма тьмущая, – подтвердил Конан.
– Да. – Девушка криво улыбнулась и зло сверкнула глазами. – Кругом одни бандиты.
– Мы свои, – терпеливо повторил Конан. – Мы возьмем еды, но заплатим. По три золотых на каждую.
– Те тоже были свои, – глухо сказала Юйсара, – и тоже обещали по три золотых.
Шайка ворвалась в деревню на утренней заре. Пятеро всадников с тяжелыми копьями носились по единственной улице, двое пеших спустились с обрывистого берега к мельнице, еще десятка два воинов в доспехах из кожи и бронзы растянулись цепью вдоль околицы и стрелами и угрожающими криками загоняли перепуганных крестьян обратно в лачуги. Но их ждали. Еще вечером мальчишка-подпасок, сводный брат Юйсары, гнал с пастбища овец и заметил на обрыве вооруженных людей, они сидели в кустарнике и поглядывали на деревню. Они тоже видели встревоженного пастушка, но не пытались его остановить. И с полуночи Юйсары и еще десять женщин прятались в глубокой пещере в двух полетах стрелы к востоку от села, а вход в ту пещеру так зарос колючей дикой сливой, что пробраться в нее можно было только ползком, и хоронились там в самых крайних случаях, потому что там водились змеи, их истребляли время от времени, но они снова наползали, а мальчик сказал, что те люди, на обрыве, на апийцев не похожи, вроде свои, может, дезертиры? Ну, а коли не апийцы, то всем прятаться не резон, рассудили старики, а то шарить начнут по кустам и непременно доберутся до схрона. Вот кабы это были апийцы, тогда всем надо прятаться – у шкуродеров пощады не жди. А свои что сделают? Ну, покуражатся, цапнут, что под руку подвернется, да уйдут восвояси. Надо только девок да баб молодых убрать от греха подальше.