Биг-бит
Шрифт:
— Ну да, из левой, — согласился Андрюха, рассматривая письмо. — А бланк-то с битловским гербом! Вот так номер!
— А я тебе про что? Жучиное «Яблоко», — сказал Фет. — Переводи поскорее!
— Ты знаешь, я не могу, — пробормотал Андрюха, покраснев.
— Как это? Ты же все песни их горланишь на английском! «Бабилон, бабилон!»
— Горланить одно дело, а переводить другое. То есть я попробую со словарем…
— Пробуй, — разочарованно согласился Фет. — А я пока ландрасики покидаю!
— Оборудование на кухне, —
Ландрасиками они называли наполненные водой целлофановые пакеты. Они появились в Москве недавно, и молодое поколение нашло им достойное применение, — пакеты с водой сбрасывались на прохожих, желательно, с высокого этажа. Если пакет, перетянутый шпагатом, попадал в голову, то это считалось высшей доблестью и отмечалось особо. Но если летел мимо, то раздавался небольшой артиллерийский взрыв, все радовались, как умели, и с мокрой мостовой взлетала перепуганная стая голубей. В общем, это была игра без проигрыша. Что такое «ландрасы» или «ландрасики», никто не знал, и через много лет Фет услышал где-то, что так называется порода свиней.
Он пошел на кухню и быстро сделал из подручных средств первого ландраса. Выбросил его в окно. Снизу долбануло на славу.
— Не попал, — сказал Андрюха, углубившись в толстый словарь.
— А я и не целил, — заметил Фет.
Он подготовил второй снаряд.
Через секунду после броска они услышали тяжелый звук пролившейся воды.
— Вот теперь — в точку! — похвалил Крылов.
— Ты перевел что-нибудь? — напомнил ему артиллерист.
— Сложный текст, — вздохнул Андрюха. — Понимаю только первые два слова: «Уважаемые господа!». А что потом, неясно.
— Ну, это мы целый год будем сидеть! — заметил Фет. — А кто еще, кроме тебя, знает английский?
— Сын дяди Стасика, — сказал Крылов. — Он точно переведет.
— Я к ним не вхож. Как его зовут-то?
— Пашкой, что ли. Но это можно выяснить!
— Тогда я пойду, — вздохнул Фет и забрал у Андрюхи злополучное письмо. — Пока!
— Давай! — Крылов открыл перед ним дверь. — К Пашке иди. Он сможет!
Фет возвратился в свою квартиру в тяжелом сомнении.
Хотел пройти в комнату, но понял, что мама закрыла дверь на замок, когда повезла Лешека в больницу.
— Можешь прилечь у меня, — сказала Ксения Васильевна.
Фет, почувствовав усталость и опустошение, молчаливо согласился.
Он машинально снял тапочки, вступив на темно-красный соседский ковер. Сервант с хрусталем и маленькими сувенирными бутылочками из-под вина, которые стояли тогда в каждой московской квартире, фотографии многочисленных родственников в рамках, узкий диван с круглыми валиками, на нем ложились валетом, если гость оставался ночевать. И над всем этим великолепием — розовый абажур с синими цветами.
— А книги? Книги где? — спросил Фет, потому что к подобному не привык, в их комнатке повсюду стояли в обнимку Ремарк и Хемингуэй.
— Книги
Это была ее коронная фраза, от которой маму обычно колотила истерика. Второй по значимости фразой соседки являлась: «Возьмите эти пирожки себе, а то я их все равно выброшу!». Так она угощала соседей выпечкой. Фету было до лампочки, он запихивал пирожки за обе щеки, а насчет Ремарка, который только пыль собирал, думал точно так же, как и Ксения Васильевна. Маму же передергивало от подобной бестактности, на пирожки она смотрела с сомнением, а Ремарка иногда протирала кухонной тряпкой.
— Включить тебе музыку? Ты ведь музыку любишь? — спросила тетя Ксеша. — Ты ложись, а музыка пусть играет!
Соседка взбила подушку и откинула покрывало.
Поставила на радиолу матовую пластинку.
— Джама-а-айка! — запел детский пронзительный голос. — Джама-а-айка!
Это нудил Робертино Лоретти, залетевший в московские квартиры в одном комплекте с декоративными бутылочками вина. Если ты не имел Лоретти и бутылочек, то москвичом не считался.
— А можно чего-нибудь другое? — спросил Фет, чувствуя, что сейчас сблевнет.
Он ненавидел итальянского карапуза. Этот мальчик был не только сладок, он был приторен, как патока. Рядом с ним Фету всегда представлялись жирные дяденьки, которые оглаживают певчика по бокам и высасывают его, как леденец.
— А зачем другое? — пробасила Ксения Васильевна. — Он такой трогательный… такой лиричный!
Она села рядом, и Фет заиндевел. Тепло от ее халата прожгло ему солнечное сплетение.
— А-а-а-ве Мари-и-я! — вывел медоточивый Робертино, и толстые дяденьки поставили мальчика на стол, чтобы было лучше слышно.
Песня нравилась Фету. Мешали только короткие штанишки на исполнителе, их хотелось измазать мазутом.
— Мне плохо! — сказал вдруг Фет.
И не соврал.
— Что такое? — встрепенулась тетя Ксеша.
— Здесь! — и он показал на сердце.
Испугавшаяся соседка сделала Робертино потише и быстро накапала Фету валерьянки.
Мальчик предчувствовал, что итальянские теноры заполнят скоро музыкальное пространство планеты. С одного из них, толстого, как бочка, будет все время литься пот, а другой, слепой, как летучая мышь, запоет всякую эстрадную лабуду.
— С этим надо что-то делать! — пробормотал Фет, выпивая валерьянку. Закрывать к чертовой бабушке!
И он откинулся в изнеможении на подушку.
Эротическое напряжение прошло. Певчик затопил его своей патокой.
Открылась входная дверь, и квартиру наполнил шум вошедших разгоряченных людей.
Ксения Васильевна выглянула в коридор.
— А Федя? Где Федя? — услышал Фет истерический голос мамы.
— Он у меня, — призналась тетя Ксеша.
— Что он у вас делает? А ну марш домой! — и мама просунула в дверь возмущенное лицо.