Бикини
Шрифт:
Сегодня ей хотелось побыть одной. Она хотела мысленно вернуться в Дрезден и рассказать самой себе то, чего никто другой не понял бы. Ни Дорис, ни даже Стэнли, который имел некоторое представление о тех днях. Сегодня Анна хотела остаться наедине со своей тоской и скорбью. Около девяти она позвонила Лайзе.
— Что-то случилось? Ты заболела? — заботливо спросила та, когда Анна сказала, что останется дома.
— Нет, Лайза, я здорова, не беспокойся. Я просто хочу сегодня остаться дома и переждать этот день. Передай это, пожалуйста, Стэнли.
— А почему именно сегодня? Тебя кто-то обидел? Это был мужчина?
— Когда-нибудь я тебе все объясню, Лайза...
Часов
В полдень она вышла из дома и в магазине на Флэтбуш-авеню купила две банки краски, халат и комплект кистей. Решила сделать ремонт в своей комнате. Правда, Астрид уверяла, что ремонт «был сделан совсем недавно», но у нее и последний муж скончался «только что», хотя произошло это пятнадцать лет тому назад. Через час наверх поднялась Астрид, привлеченная запахом краски.
— Деточка, что ты тут творишь?! Оранжевые стены?! — воскликнула она, увидев Анну с кистью в руке.
— Так будет теплее и уютнее, миссис Вайштейнбергер, — ответила Анна.
Астрид минуту всматривалась в уже покрашенную часть стены.
— А знаешь, ты, кажется, права. К тому же этот оттенок отлично сочетается с занавесками. Надеюсь, ты не покрасишь мне потолок в черный цвет?
— Нет, он будет белый...
— Отлично. Возьми у меня в подвале стремянку. А то, не дай бог, упадешь со стула, деточка...
Вечером Анна услышала стук в дверь. На пороге стояли Дорис и Стэнли. Они были нарядно одеты, Стэнли держал в руке букет роз, а Дорис — коробку конфет.
— Ты почему не берешь трубку? — спросил Стэнли с упреком. — Лайза уже собиралась отправить к тебе карету «скорой помощи», пожарных и ФБР. Мы вообще-то забежали сказать тебе, что ты наша «валентинка». Моя и Дорис, — добавил он с улыбкой.
Анна поискала глазами телефон. Перевернутый и заваленный книгами, он лежал на полу, трубка валялась рядом.
— Прости. Я красила стены и не подумала, что ты можешь позвонить. Я вас люблю, — сказала Анна, обнимая Дорис.
— Оранжевые стены. Однако... Астрид тебя за это не выгонит? — спросил Стэнли.
— Нет, но при условии, что я не покрашу потолок в черный цвет. Ты поможешь мне побелить его?
Они с Дорис уселись на подоконнике пить чай, а Стэнли, отказавшись от чая и сняв пиджак, красил потолок.
— Знаешь, оранжевый цвет очень хорош для стен в детской комнате. Пожалуй, я уговорю Стэнли перекрасить их, — сказала Дорис, взяла Анну за руку и прижала ее к своему животу. — Чувствуешь? Чувствуешь, как она шевелится?
— Ты думаешь, это девочка? — прошептала Анна.
— Уверена.
Стэнли попросил Анну помочь ему передвинуть стеллаж. С полки на пол, покрытый газетами, упал конверт. Стэнли наклонился, чтобы поднять. И вдруг посерьезнел. Он посмотрел Анне в глаза и осторожно спросил:
— Ты получаешь письма от Эндрю?
Она покраснела и повернулась к Дорис.
— Тебе налить еще чаю?
— Дорис, скажи, что ты хочешь чаю. Скажи, что хочешь, — повторил Стэнли.
— Да, Дорис. Скажи, что хочешь
Дорис изумленно смотрела на них.
— Что вы пристали с этим чаем? Конечно хочу. С сахаром.
Анна поспешно вышла на кухню.
Да. Это правда. Эндрю Бредфорд писал ей...
Первое письмо она получила еще до Нового года. Именно этот конверт поднял с пола Стэнли. Анна выучила его наизусть.
Санбери, 28 декабря 1945
Дорогая мисс Анна,
Вы бросили меня, как ту тарелку, и разбили вдребезги. Но это все же было на счастье. Возвращаясь в аэропорт Ньюарка, я спросил водителя, что он считает самым важным в жизни. Он, должно быть, решил, что я пьян. Ведь я никогда с ним не разговаривал в пути. И вдруг спросил такое. Он ответил, что важнее всего для него две Агнес — жена и дочка.. Будто одной ему мало. Тогда я спросил, почему же он повез меня в рождественскую ночь к черту на рога, вместо того чтобы провести праздник со своими Агнес. Он сказал, что такова уж его работа и большая Агнес это понимает, а маленькая когда-нибудь тоже поймет. «Они знают, как много значат для меня. Я часто говорю им об этом», — добавил он. И тогда я понял, что если бы я мог сказать кому-то: «это моя работа, но ты остаешься для меня важнее всего на свете», Вы не разбили бы мамину тарелку. Но я так не говорю. А мог бы, независимо от того, чем занимаюсь, и несмотря на то, что мне запрещено говорить о о своей работе. Там, по дороге в Ньюарк, я понял, что до сих пор для меня важнее всего был я сам. Вы первая отважились мне это сказать. Причем так, что меня это потрясло. Знаете, я плакал тогда, в машине, плакал первый раз с тех пор, как отец в наказание не помню за что отобрал у меня мяч и запретил бросать его во дворе в корзину.
Сегодня я приехал в Санбери, к родителям. Сегодня я не опоздал. Невозможно опоздать, когда тебя никто не ждет...
Эндрю Бредфорд
P. S. Сейчас я в своей детской комнате. Пишу Вам письмо. Через минуту лягу на кровать, на которой четыре дня тому назад спали Вы...
Следующее письмо, отправленное из Чикаго, ожидало ее вечером второго января. Два дня спустя — еще одно. И она стала ждать его писем, даже старалась пораньше вернуться из редакции, чтобы проверить, не лежит ли на маленьком стлике в прихожей письмо.
— А этот Бредфорд, из-за которого наш почтальон приходит сюда чуть не каждый день, не родственник твоего склочного редактора? — спросила как-то Астрид.
— Да. Это его брат, — ответила Анна. Она знала, что Астрид внимательно рассматривает конверты, которые приходят в ее дом. Особенно те, что адресованы не ей.
— Надеюсь, младший брат, детка?
— Да. Младший брат, миссис Вайштейнбергер...
— Это хорошо, дитя мое, это хорошо. А он посимпатичнее будет?
Анна не ответила на вопрос и сменила тему. Она уже перестала сравнивать Стэнли и Эндрю. Они были совершенно разные. Хотя похоже улыбались, похоже выражали удивление, одинаково держали руки в карманах и глаза у обоих были голубые. Но на этом их сходство заканчивалось. Впрочем, Анна плохо знала Эндрю. Поначалу она думала, что больше всего различаются их характеры, личностные качества и то, как они общаются с другими людьми. Самоуверенность, зазнайство, спесь и даже хамство Эндрю контрастировали со скромностью, даже робостью Стэнли. Но больше всего ее удивляло в Эндрю то, что можно было бы назвать сосредоточенностью на самом себе. Ей казалось, что если этот человек и удостаивает кого-либо своим вниманием, то только когда его об этом очень просят. Когда это абсолютно неизбежно. Как тогда, в лифте.