Биохакер
Шрифт:
Элджи не очень понимал, как делать свирель из тростника, но он старательно убрал острой рыбьей костью перегородки и зачистил внутреннюю часть трубки, чтобы не мешать воздуху. Потом стал думать – свирель, свирель – и постепенно увидел, как сделать все остальное.
Как раз когда он заканчивал работу, сверля острой рыбьей костью дырки в камышинке, из зарослей показался Гремлин. Гремлин был одним из подручных Говорящего. Огромный и очень тощий, он всегда ходил согнувшись, размахивая длинными ручищами. Глаза у него были, как плошки.
Довольно поморгав глазами-плошками, Гремлин уселся на выступающий из воды валун и спросил:
– Что это ты делаешь, Элджи? Никак, свирель? Ай-яй-яй.
Он сокрушенно покачал башкой с огромными приплюснутыми ушами.
– Боссу это не понравится, нет-нет, не понравится.
Дурацкая
– Зачем тебе свирель? – спросил он, хитро щурясь.
Гремлин был не очень умный, но вредный.
– Хочешь подозвать коз и воровать молоко? Боссу это не понравится, нет-нет.
Элджи стоял молча, свесив голову и сжав в кулаке камышинку и сверло. Гремлин шлепнул себя по коленям костлявыми пятернями и заявил:
– Думаю, ты отдашь мне сегодня пять рыбин за то, что я ничего не скажу боссу. Пять завтра и пять на следующий день. И так каждый день. Мы договорились?
Элджи подумал. Рыба ловилась в последнее время плохо – это означало, что вокруг острова кружит один из Малых Богов, а может, и сам Глубинник проснулся и вновь захотел есть. Если отдавать Гремлину пять рыбин, сегодня, завтра и так каждый день, то Элджи самому ничего не останется. Потом кто-нибудь из друзей Гремлина наверняка заметит, что у него появилась лишняя рыба, и спросит: «Откуда?»
Элджи улыбнулся и сказал:
– Да, конечно.
Он шагнул к Гремлину, все так же широко улыбаясь и протягивая правую руку. Он сильно надеялся, что Гремлин не вспомнит о том, какой рукой лучше владеет рыбак. Гремлин раздвинул узкие губы в ответной ухмылке и сжал протянутую кисть, и тогда Элджи вонзил ему в горло костяное сверло. Глядя на то, как сползший с камня Гремлин давится кровавыми пузырями, Элджи решил, что дудочка из кости у него все-таки будет.
– …В склепе, – говорила она. – Ты лежишь в тесном склепе, ты стучишь кулаками в крышку гроба, ты орешь, срывая голос, – и ничего. Три дня, или тридцать три дня, или сто тридцать три дня. Ты слышишь только, как кровь стучит у тебя в ушах. Потом стук убыстряется, наполняет тебя всю, и ты видишь красный свет, и понимаешь, что это лопаются сосуды у тебя в глазах от того, что кончился воздух. Ты так хочешь вздохнуть, что выламываешься из собственных ребер и рвешь горло. Потом ты умираешь. Ненадолго. И все повторяется вновь.
– Казалось бы, – продолжала она, присев на корточки и поводя рукой по его волосам.
Рука была прохладной и твердой, а затем появилось что-то холодное и острое – лезвие, – оно прикоснулось к голове, и кожа под волосами инстинктивно пошла мурашками.
– Казалось бы, после этого я должна была стать добрее. Страдание очищает – это, кажется, была одна из твоих теорий. Я должна бы сейчас пожалеть тебя, бедный ты мой, глупый ты мой. Но мне не жаль. Нет, совсем не жаль. Жалость умерла там, вместе со мной.
Лезвие елозит по его голове, срезая волосы с противным сухим треском. Оно режет и кожу. Наверное, проступает кровь, потому что женщина с узорчатым лицом проводит пальцем по изрезанному черепу и слизывает кровь с пальца.
– Мммм. Вкусно. Знаешь, у тебя вкусная кровь. Впрочем, я, кажется, тебе говорила это… Когда-то. Плохо помню, что я тебе говорила.
Очень болит затылок, куда вошел шприц. Ноет и грудина на месте второго укола. Но череп, череп от этого неловкого бритья просто горит огнем. Он пытается дернуться, но не может. Тело парализовано, в нем живет и движется одна боль – ото лба до затылка, и снова ото лба и до затылка.
– «И он воскрес на третий день», – журчит знакомый-незнакомый голос знакомой-незнакомой женщины. – Враки. На третий день он обделался. Хотя нет, тоже вру. Его же всего-то навсего завернули в саван, а не законопатили, по обычаю нашей семейки, сначала в гроб, а затем в саркофаг. Знаешь, что смешно? Ведь мы тоже из иудеев. Может, я какая-нибудь там пра-пра-правнучка Соломона из колена Давидова. Он, кстати, тоже был из колена Давида. Думаешь, поэтому? У нас одинаковая мутация? Тот пра-пра-прадед, что был поближе ко мне, приехал в Англию из Испании и выкрестился. Он был богатый купец. У нас уже шесть веков как богатая семья, настоящие англичане, истинные христиане, только почему-то все смуглые, черноволосые и черноглазые… Смешно. Природу
И тут он вспоминает собственное имя. И вспоминает, кто эта женщина. Но воспоминания его проживут недолго. Три дня – а возможно, меньше.
Глава 4
Шестиногие цыплята
Сиби открыла глаза и тут же снова закрыла, потому что все как-то очень нехорошо завертелось. Когда она решилась открыть глаза во второй раз, то обнаружила, что вокруг царит темнота. На секунду девчонка потерялась. Ей почудилось, что она снова в своем родном отнорке, спит, свернувшись калачиком, под монотонную песенку Старого. Сиби прислушалась. Никакой песенки не было, а были глухие удары. Девчонка забарахталась, и оказалось, что она совсем не под землей, а всего-то навсего под серым и колючим одеялом. Скинув одеяло, Сиби огляделась.
Она лежала на чем-то, чему не знала названия, – но это что-то на самом деле было армейской койкой. У противоположной стены стояла такая же койка, аккуратно застеленная, а еще складной стул, а над стулом висело зеркало. В зеркале отражался шкаф, сколоченный из грубо обструганных досок, вешалки по стенам и кухня с электрической плиткой и рукомойником. В окно без занавесок лился дневной свет. Комната была перегорожена стеной из таких же, как и в шкафу, неокрашенных досок. Еще в комнате имелась дверь. Даже две двери. Из-за той, что поменьше, закрытой на щеколду, и доносился стук.
Сиби спрыгнула с койки. Пол, правда, попытался взбрыкнуть, но Сиби устояла и сурово погрозила ему пальцем. Левая нога под штанами немилосердно чесалась. Закатав брючину, девочка обнаружила, что кожа смазана чем-то розовым и противным на вид. Понюхав и лизнув безвкусное розовое, Сиби догадалась, что это средство от укуса. Рана под розовой нашлепкой уже затянулась.
Опустив штанину, Сиби подошла к зеркалу. Такие штуки девочка видела только раз, в супермаркете в Барри. Но там зеркала были огромные, а это маленькое и довольно мутное. В стекле отразилась печальная мордочка с распухшим носом и синяками под глазами. Над мордочкой белели слои бинтов. Сиби пощупала голову. Весь лоб, и макушку, и затылок плотно затягивала повязка. Бинты Сиби совсем не понравились, и следующие несколько минут она провела, сосредоточенно их сдирая. Когда последний слой наконец размотался, обнаружилось, что под бинтами на лбу у Сиби здоровенная ссадина, синяя, и лиловая, и красная. Ссадина пришлась бы Сиби по вкусу, если бы так не болела. Вздохнув – почему такая красивая штука должна быть такой противной, – девчонка направилась к двери. Тот, кто бил в нее, и, возможно, ногами, стих. Вероятно, услышал шаги. Сиби потрогала щеколду, попыталась найти щелку, чтобы заглянуть внутрь, не нашла и гундосо (оказывается, если нос распухает, голос здорово меняется) спросила:
– Ты кто? И зачем стучал? Ты хочешь войти?
Тот, кто стучал, поразмыслил некоторое время и ответил:
– Нет. Я вообще-то хочу выйти.
Слова прозвучали довольно хрипло. Может, у того, кто стучал, тоже что-нибудь распухло.
Сиби, в свою очередь, пораскинула мозгами и выдала результат:
– Я могу открыть дверь.
– Открой! – тут же с энтузиазмом откликнулся стучавший.
– Но могу и не открывать, – продолжила Сиби. – Вдруг ты меня съешь?
– Ты что, дура? Я девчонок не ем! – возмущенно заявил Голос-из-за-Двери.
– Нет, ты сначала скажи, кто ты, – упорствовала Сиби.
– Майк Батти.
– Что такое «Майк Батти»?
– Нет, ты точно ненормальная, – обреченно вздохнули из-за двери. – Или у тебя эта… черепно-мозговая контузия.
– Это больно?
– Контузия? Еще как.
– Тогда да, – признала Сиби, щупая лоб.
Ссадина стрельнула болью, и тут девочку осенило. У наземников есть родовые имена!
– Майк Батти! Ты родственник Большо… Роя Батти?
– Ну да. Я его сын. А ты моего папу знаешь?
– Тебе Сэми не сказала? – осторожно поинтересовалась его собеседница.
– Сказала что? Слушай, я тут с утра сижу. Вас притащили вечером, и тебя, между прочим, уложили на мою койку. Та тетка быстро очнулась и ушла с Мартином, а ты валялась и валялась.
– У меня контузия, – с укоризной напомнила Сиби.
– Ну да. И поэтому я должен спать на полу.
– А почему плохо спать на полу?
– Вот ты давай и спи.
Чувствуя, что беседа зашла в тупик, Сиби поспешила сменить тему: