Бирит-нарим
Шрифт:
Он поднялся на ноги.
– - Не уходи, -- попросила девочка, глядя на него снизу вверх.
– - Здесь есть вода и можно спрятаться, и...
... Хочет, чтобы я остался и защитил ее...
Защитил от кутиев, не жалеющих ни стариков, ни детей, и не берущих рабов. От чужеземцев, щадящих лишь те селения, что сразу пали перед ними на колени.
Убей ее, прошептал голос Кэри. Будь милосерден.
Они лишь качнул головой и пошел прочь -- так быстро, что девочка, должно быть, и не заметила, как он исчез.
Кто я такой, чтобы быть милосердным, Кэри?
2.
Лабарту глубоко вздохнул и зажмурился.
– - Видишь, маленькая Тини, -- прошептал он, -- Пророчества твои ложны... Нет меча в моей руке, я безоружен, и войны людей не влекут меня... И кому я должен сказать, что мы не победим? Нет никого рядом со мной, я один.
3.
Утро застало его на руинах Аккаде. Восходящее солнце тонуло в удушливой копоти, и свет его похож был на мутную, нездоровую кровь.
На этой улице жили люди состоятельные, в редком доме было меньше двух рабов. Деревянные двери украшены были резьбой, стены расписаны охранительными знаками, а над крышами на восходе и закате поднимался благовонный дым...
И теперь все было окутано дымом -- черной гарью, что горьким пеплом оседала на губах. Но и копоть не скрывала смрада разложения -- не глядя, Лабарту знал, что повсюду, под грудами битого кирпича, за уцелевшими стенами и среди разломанной утвари скрываются останки людей.
Сколько не похороненных здесь? Словно город стал им могилой...
Звонко затявкала гиена, потом еще одна и еще. Голоса их перешли в рычание, и, в ответ залаяли собаки.
Дерутся... хоть и много добычи...
Лабарту сплюнул, пытаясь избавиться от горького привкуса. Вытер губы -- на ладони остался темный след. На миг зажмурился, потом вскинул голову. В светлеющем небе чертил круги стервятник, медленно спускался.
Много добычи, но не для нас... Благая судьба хранит тебя, Ашакку, счастье, что ты не пришла сюда.
Рука скользнула к груди, словно пыталась нащупать утерянные амулеты. И забылся, слишком сильно потянул ткань, -- рубашка затрещала, порвалась у ворота.
Пусть и впредь... Ашакку...
Он едва мог понять, остались ли в городе люди, но чувствовал солнечное пламя, слабо, скрытое тенью, -- Илку все еще был здесь, не покинул город, превратившийся в груду развалин.
Надо было отыскать его, немедля расспросить обо всем, но все же Лабарту медлил. Все никак не мог отойти от колодца, засыпанного землей и щебней, все стоял возле рухнувшей стены.
Здесь был мой дом... Так ли это?
Лабарту мотнул головой, не желая думать об этом, повернулся, готовый идти прочь, -- и что-то блеснуло на земле, под ногами.
Из-под глиняных черепков выглядывала медная голова рыбы. Глаза ее, прежде украшенные лазуритами, теперь стали пустыми и смотрели в никуда. Утренний свет переливался на искусно вырезанных чешуйках. Лабарту потянулся, чтобы извлечь ее из-под
Игрушка...
Медная рыбка, с которой не расставалась Нарда -- младшая наложница, едва достигшая брачного возраста... А если побродить средь развалин, то, должно быть, можно увидеть и вещи других женщин, ведь пять наложниц жили в этом доме. Где арфа, по чьим струнам скользили тонкие пальцы Гебету? Разломали ли ее дикари или забрали себе? А резная скамейка, на которой так любила сидеть Илтани, дольше всех прожившая в этом доме? Дерево скамейки потемнело от времени, стало гладким -- где она теперь, сожжена ли? Серебряное зеркало, что умещалось в ладони, не скрыто ли оно среди руин? Этта всегда клала его возле ложа, и ночью, бывало, лунный луч мерцал на нем, оживляя... А бубенчики, что носила на запястьях Закити, не втоптали ли их в грязь?
И только ли вещи, быть может...
Чужеземцы не знают пощады. И рабов не берут, и...
Лабарту сквозь пролом в стене вылез на улицу, не оглядываясь, не желая знать. И пошел, ведомый смутным светом, -- вперед, туда, где стоял прежде дом Илку.
– - Лалия!
От оклика, надрывного и горестного, из развалин, хлопая крыльями, взлетели вороны, и собака завыла невдалеке.
Лабарту промедлил, не скрылся среди теней, лишь обернулся, -- и крохотная женщина метнулась навстречу, всхлипывая, прижалась к груди, вцепилась в одежду. Сердце ее билось торопливо и неровно, как колокольчик на ветру, а сама она была истощенной, лишь чудом держалась на ногах.
– - Лалия, -- прошептала она, не поднимая головы.
Лабарту взял ее за плечи, отстранил он себя.
– - Кто ты?
– - спросил он.
– - Ты не помнишь меня?
– - Она снова всхлипнула, но подняла взгляд. Глаза ее покраснели и распухли, от копоти и слез.
– - Мой отец... Татану... обещал меня тебе... Но он, и братья...
– - Она запнулась, но продолжила.
– - Я думала, умру, но кутии ушли, а ты вернулся и...
Она ли это? Младшая дочка старого торговца, та что лишь этой весной надела покрывало взрослой женщины. Та, что за семейной трапезой была немногословна и скромна, но весело смеялась с подругами. Та, что с любопытством выглянула во двор утром, когда Лабарту пришел за последними распоряжениями... Та, которую Татану хотел отдать ему в жены.
Лабарту опустил руки и покачал головой.
– - Женщина, -- сказал он.
– - Я не знаю, о чем ты говоришь.
– - Но ты же...
– - Девушка смотрела на него растеряно, и слеза ползла по ее щеке, оставляя чистую дорожку.
– - Раз ты вернулся, Лалия...
– - Ты ошибаешься, -- отозвался Лабарту.
– - У меня другое имя.
И с быстротой, недоступной людям, скрылся среди руин.
Глава одинадцатая
Вести
1.
Почти в каждом доме в Аккаде был подпол -- темное, прохладное место, где хранили в высоких кувшинах зерно и масло. Но под домом Илку скрывалось иное подземелье. Лабарту едва отыскал вход -- груды щебня и рухнувшие перекрытия завалили его. А отыскав, не стал медлить. Поднял обугленные балки, отшвырнул, расчистил дорогу. От пыли горло казалось сухим, словно жажда пришла в неурочный час. Горький дым скрывал солнце, и смысла не было глядеть на небо, ища утешение.