Бирон
Шрифт:
— А будут измываться Долгорукие да Голицыны? — вдруг раздался с конца стола резкий, насмешливый голос. — Хрен редьки не слаще, а часто еще горчее.
Макшеев взглянул на говорившего. Это был молодой худощавый офицер в армейской форме. Какого полка, Макшеев не мог разобрать. Сукно на камзолы армейских полков покупалось не всегда одинаковое, а в зависимости от иностранных фирм, поставлявших его.
— Да, — продолжал офицер. — Один Ванька или восемь — легче не будет.
Чаплыгин наклонился к Макшееву и прошептал:
— Это
— Зачем офицеров Вятского полка перехватили? — продолжал Новиков. — Уж если Верховный совет полегчить хочет — так не самовластвуй!.. Мы такие же дворяне! Нельзя мимо нас новым устроением заниматься! Должно помнить, что Долгорукие и Голицыны — еще не вся Русь. Довольно того, что, никого не спрашаючись, препоручили престол герцогине Курляндской. А почему не Елизавете? А почему не принцу Голштинскому или Екатерине Мекленбургской? Как еще не поспели сговориться — не Екатерине Долгорукой?
— Молчи, молчи, Данило Иваныч, — произнес Чаплыгин, желая прервать этот разговор. — Поживем — увидим.
Макшеев молчал. Он вообще не занимался политикой. Ему было всегда хорошо; но под влиянием Шастунова и Дивинского он мало-помалу смутно начал понимать, что что-то следует изменить, что надо как-нибудь обезопасить себя от какого-нибудь Ваньки. Как это сделать, он не знал, да и не хотел рассуждать об этом.
«Там разберут!» — думал он, разумея под словом «там» членов Верховного тайного совета, особенно фельдмаршалов, о подвигах которых слышал еще в детстве.
Сидевший рядом с Новиковым молодой поручик что-то тихо стал шептать ему на ухо. Новиков нетерпеливо передернул плечами и встал.
— Ужо потолкуем, — резко произнес он.
С конца стола к Макшееву подошел юный гвардейский офицер.
— Мы, кажется, знакомы уже, — произнес он. — Я Преображенского полка Иван Окунев.
Вглядевшись в лицо юного прапорщика, Макшеев сразу узнал его. Вообще надо сказать, мало было в Москве гвардейских офицеров, которых не знал бы Макшеев. То в остерии, то на парадах при покойном императоре, то в каких-нибудь веселых местах, а то и в дружеской компании на частых пирушках он перезнакомился почти со всеми.
— Как же, как же, — отозвался Макшеев. — Знаю, знаю, помню. На крещенском параде рядом стояли.
Он дружески пожал руку прапорщику.
— Еще мы встречались у Петра Спиридоныча, — сказал прапорщик.
— У Сумарокова? — спросил Макшеев, пристально глядя на Окунева.
— Да, — ответил Окунев. — Мы с ним ведь оба адъютанты у графа Павла Иваныча.
— Фью! — свистнул подвыпивший Макшеев. — Вот оно что! Вы счастливее вашего приятеля, — рассмеялся он.
Окунев недоумевающе и тревожно взглянул на него.
— Я давно не видел Петра Спиридоныча, — сказал он, бросая быстрый взор на прислушивавшегося Чаплыгина. — Вы что-то знаете? Разве с ним случилось несчастье?
— Ну что, коли вы друг его, —
— Арестован! — в один голос воскликнули Окунев и Чаплыгин.
— Да, — продолжал Макшеев. — В Митаве. Чем бедняга провинился, про то знает Василь Лукич, только заарестовали его.
Побледневший Чаплыгин низко наклонился к Макшееву.
— Алеша, — сказал он, — не утаи, что знаешь. Друг нам Сумароков.
— Ей-ей, ничего не знаю, — ответил Макшеев. — Не успел ничего узнать. Как выехал из Митавы, так и встретил его.
И в кратких словах он передал все, что знал.
— Я обо всем уже доложил князю Дмитрию Михайлычу, — закончил он.
Окунев сидел как опущенный в воду. Чаплыгин, бледный, в волнении, пил стакан за стаканом. И Окунев и Чаплыгин хорошо знали, зачем был отправлен в Митаву Сумароков, и знали, что теперь грозило ему, а с ним вместе и Ягужинскому, и всем близким к нему людям.
Кавалергарды хорошо знали графа Павла Ивановича, а Чаплыгин был одним из самых энергичных офицеров, имевшим большое влияние на своих товарищей. С домом Ягужинского его связывали давние дружеские отношения, существовавшие между его отцом и графом. Отец Чаплыгина был сенатором и умер незадолго до кончины императрицы Екатерины. Так же, как и Ягужинский, он ненавидел Меншикова и по мере сил противодействовал ему, в числе немногих, наряду с Ягужинским. После его смерти Ягужинский принял под свое покровительство сына Ивана и сумел привязать его к себе. Ягужинский был сильным и властным человеком, и все окружающие считали его положение непоколебимым.
Чаплыгин, веря в его могущество и значение, благодарный ему за оказанное покровительство, естественно, был на его стороне. Также и Окунев, избранный Ягужинским в адъютанты.
Судьба этих офицеров оказалась связанной с судьбой графа. И Окунев, и Чаплыгин отлично уяснили себе, что значит арест Сумарокова. Но к чести их надо сказать, что ни тот ни другой ни на миг не подумали покинуть Павла Иваныча и примкнуть к победителям. Кроме того, они верили в ум и находчивость графа.
Окунев встал и, наклонясь к Чаплыгину, быстро шепнул ему:
— Теперь я должен быть при нем.
Чаплыгин кивнул головой.
Окунев отошел, замешался в толпе офицеров и через несколько минут незаметно скрылся.
Шум в остерии рос.
— Заприте двери! Никого больше не пускать в остерию, — крикнул кто-то.
Марта уже и сама тревожилась. Безнадежно махнув рукой, она заперла двойные двери.
В одном углу, окруженный офицерами, Новиков громко говорил, размахивая руками:
— Мы тоже хотим своей доли. Пусть верховники призовут нас, и мы скажем, чего хотим. Мы не отдадим им в руки всей власти! Мы хотим жить не по их указке! Для них все — власть, слава! Над ними — никого! Кто может обуздать их своевластье? Никто! Не надо нам их, злобных олигархов! Пусть все вершит общенародие!..