Бирон
Шрифт:
— Только наедине, высокородный господин.
— Пошел, Иоганн, — коротко распорядился Левенвольде.
С презрительной и злобной усмешкой Иоганн вышел из комнаты.
На лице Левенвольде появилось тревожное выражение. Это был молодой человек лет под тридцать, не такой красивый, как его брат, но зато с более энергичным и выразительным лицом. В нем не было той женственности и изнеженности, которые отличали его старшего брата, но было больше мужественности и мысли в выражении лица.
— Ну, так
— Я скороход сиятельного графа Рейнгольда, вашего брата, — ответил незнакомец, — по имени Якуб.
— А-а, — произнес Левенвольде, — ты хорошо говоришь по-немецки.
— Мой отец был немец, — ответил Якуб, — а мать крестьянка. Я одинаково хорошо говорю и по-русски.
— Молодец, — отозвался Густав, — теперь говори.
— Вот письмо его сиятельства, — сказал Якуб, вынимая из сумки тяжелый пакет и подавая его Густаву.
— Ладно, — ответил Густав, — но что же случилось?
— Император Петр Второй скончался, — ответил Якуб, — а императрицей провозглашена герцогиня Курляндская.
Пакет упал из рук Густава на медвежью шкуру, лежавшую у постели. Он вскочил в одной рубашке. Якуб бросился поднять пакет.
— Умер, умер! — кричал Густав. — Она императрица! Да что же ты молчал до сих пор? Кто избрал ее? От чего умер император?
Вместо ответа Якуб подал пакет.
Густав дрожащими руками разорвал конверт и, стоя босыми ногами на медвежьей шкуре, с жадностью начал читать при желтом свете одинокой восковой свечи.
— Боже мой! — воскликнул он наконец. — Иоганн, Иоганн! — закричал он.
И когда испуганный его исступленным голосом вбежал Иоганн, Густав приказал:
— Скорей одеваться, лошадей! Я запорю тебя! Как смел ты заставлять ждать этого гонца!
Иоганн испуганно моргал глазами.
— Я говорил тебе, — не утерпел Якуб.
Иоганн заметался. Надо было и одевать Левенвольде, и приказать готовить лошадей. Якуб понял его положение и с разрешения Левенвольде поспешил во двор распорядиться насчет лошадей. Через десять минут тройка уже несла Густава Левенвольде и Якуба в Митаву.
Барин и лакей сидели рядом, и Густав с жадностью расспрашивал Якуба о подробностях его путешествия. Его особенно пугала мысль, что капитан Сумароков приедет раньше его, а особенно посольство! Якуб рассказал, как ему удалось задержать Сумарокова. А относительно посольства беспокоиться было нечего. Раньше завтрашнего дня они не могут поспеть. Но Густав все же приказывал немилосердно гнать тройку.
Через час бешеной езды взмыленные кони остановились у ворот дворца. Левенвольде хорошо знали. Приказав Якубу ждать во дворе, он направился к флигелю, где жил со своим семейством Бирон.
Собственно, «дворец» было слишком громкое название. Дом герцогини Курляндской ничем не отличался от дома
Левенвольде беспрепятственно пропустили в помещение, занимаемое Бироном.
Камер-юнкер герцогини жил более чем скромно. Все его имущество составляла небольшая мыза, полученная им в наследство от отца, исполнявшего обязанности берейтора у принца Александра (сына скончавшегося в 1688 году курляндского герцога Иакова) и впоследствии переименованного в лесничие.
Мыза давала скудный доход, а иных доходов почти не было, не считая редких подачек герцогини, которая сама вечно нуждалась в деньгах.
Прислуги было немного. Обстановка квартиры оставляла желать лучшего. Войдя в почти пустую приемную, Густав встретил заспанного лакея, лениво зажигавшего свечи, которому и приказал немедленно разбудить господина.
Лакей, хорошо знавший, как и все в доме, Левенвольде, отправился в спальню Бирона. Она отделялась от приемной только небольшой проходной комнаткой. Лакей постучал в дверь спальни. Из спальни послышался визгливый женский голос:
— Боже мой! Кто там?
Почти тотчас мужской, несколько встревоженный голос повторил тот же вопрос, Густав сделал несколько шагов вперед и громко крикнул:
— Эрнст, прости, это я! Нельзя терять ни минуты!
За дверью послышалось движение, тревожный шепот, и на пороге показался Бирон в пестром халате, в туфлях на босу ногу. За ним из двери выглядывала голова его жены Бенигны в ночном чепчике. Ее желтое, старообразное лицо было испуганно. Дверь захлопнулась.
— Густав, что? — встревоженно спросил Бирон, пожимая руку Густаву. — Что все это значит?
— И хорошее и дурное, и победу и поражение, — ответил Густав. — Император умер. Императрицей провозглашена курляндская герцогиня.
Красивое лицо Бирона с резкими чертами вдруг словно окаменело. Большие глаза с маленькими зрачками смотрели на Густава, как мертвые глаза статуи.
Весть была неожиданна. Переход слишком резок. От двора гонимой, убогой герцогини до двора могущественной повелительницы обширной империи. Несколько мгновений длилось молчание.
— На, — начал Густав, — вот прочти это.
И он подал ему письмо брата.
Только легкие судороги на лице Бирона обнаруживали его волнение, когда он читал письмо Рейнгольда.
— К герцогине, к императрице! — хрипло произнес он.
В ночном капоте из спальни выскочила Бенигна.
— Боже мой! Боже мой! Что случилось? — испуганно закричала она, не здороваясь с Густавом.
— Император умер. Императрицей провозглашена ее высочество, — коротко ответил ее муж. — Но, Бенигна, — продолжал он, — я прошу тебя не кричать, не делать в доме лишней тревоги.