Битва богов
Шрифт:
Наконец, приустав от долгих путаных переходов, я оказался перед исполинскими, будто в кафедральном соборе, чеканно-рельефными дверями. Они растворились легко, без шума, и я вышел…
Что знал я доселе о Меру-Агарти? Это главное убежище расы Избранных, допотопных хозяев планеты. Предвидя великую катастрофу, — приближение Луны, — сумели они сохранить часть своих сокровищ, машин и архивов под каменной бронею Гималаев. Были и другие укрытия, но погибли в земных конвульсиях, в кипящем котле потопа; лишь гималайская твердыня выстояла, ее население — адепты Внутреннего Круга, их слуги и рабы —
Итак, мне предстояла встреча с одним из владык Меру, посвященнейшим из посвященных, — может быть, и вправду бессмертным сверхмагом, стократ более могущественным, чем любой король или император. Я шагал к нему по сплошному, пылающих красок ковру, с пересохшим горлом и оглушительным стуком в висках…
Культура беспредельно старая, изощренная, пресыщенная богатством ощущалась в каждой мелочи… Дыхание шахского Востока было в искусственном ручье, журчавшем под помостом, где со свитою восседал Бессмертный. Приблизившись, я вытянулся, словно перед высшим орденским начальством, и боднул себя подбородком в грудь. У нас, германских адептов, между собою не было принято вскидывать руку.
Плотный, в просторной красной одежде, он чуть приподнялся на подушках и, растопырив пятерню, приветствовал меня. Большой диск на груди Бессмертного метнул сноп лучей. Я бы затруднился назвать возраст иерофанта: эти спокойные, выцветшие голубые глаза по сторонам внушительного носа, будто припыленный серебрянкою ежик волос, скупая щель рта могли принадлежать и мужчине едва за пятьдесят, и Мафусаилу. Люди, сидевшие вокруг Бессмертного, одетые в вороненую ткань, казались понятнее, ибо были явно молоды.
По-немецки отрапортовав о своем имени и звании, я ожидал, что услышу ответ на том же языке, но владыка заговорил со мною тихим, чуть надтреснутым голосом на санскрите. Слава Высшим Неизвестным, этот язык я знал досконально…
Да, он говорил так тихо, что приходилось прислушиваться — в этом бессознательном пренебрежении к собеседнику сказывалась многовековая безмерная власть: ничего, потерпят, в любом случае будут ловить каждый звук… Произносил вроде бы простые и любезные фразы; но каждая из них, по обычаю Верховного Ордена, имела несколько значений. Сообщив, что в Меру знают обо всех «событиях внешнего мира», Бессмертный сказал:
— Что бы ни случилось в дорогой нам Германии, мы рады, что немецкий Внутренний Круг не забывает своих верных друзей!..
Это значило примерно следующее: грубо вещественный план бытия становится важным, когда рвутся более тонкие связи. Через ритуалы — действия, совершаемые в видимом мире — можно способствовать возвращению астральной гармонии. Один из необходимых сейчас ритуалов — приход посла младшего Ордена к наставникам…
Вестник подставил мне кресло. Сказав несколько фраз в том же духе — о стремлении немецких посвященных унаследовать мудрость и силу учителей из Агарти, о нерушимости духовного моста через Евразию — и выслушав благосклонные
— Могу ли я узнать, зачем вы приютили профана, и к тому же врага райха и Ордена? Он доставлен в Убежище живым, — значит, может быть, тело его принесет пользу, если разрушен или недоразвит дух?..
Пользуясь двухслойной орденской речью, я намекал на опыты, которые Внутренний Круг ставит с незапамятных времен, исследуя суть живого. Дерзкие и кощунственные с точки зрения христианской морали, эти вторжения в плоть переняты у Избранных нашими врачами…
— Не в обиду вам, адепт, — но есть уровень, при взгляде с которого различие между профаном и посвященным весьма условно… К тому же, любой человек — средоточие влияний, важных для оперирующего мастера. Особенно тот, кто непохож на нас самих.
Я понял все, словно он и не затемнял свою мысль, а выложил ее с детской прямотою. Меру пытается воздействовать на исход войны, и сейчас немалую ценность для Круга являет воин противника. О нет, данные разведывательного характера Избранным ни к чему, — здесь располагают любыми сведениями. Но коль скоро низшие расы побеждают на Земле, значит, они служат фокусом неких внематериальных сил; и будет прелюбопытно разобраться, как эти силы отщепляются через отдельного человека… кстати, кто он, мой неутомимый преследователь?
— Питер Баллард, — вступил чернобородый синеглазый красавец из свиты Бессмертного, — Питер Баллард, капитан армии ее величества, сотрудник восточного отдела британской секретной службы.
По выжидательному молчанию хозяев я понял, что вводная часть окончена — и, подобравшись в кресле, стал излагать послание германского Черного Ордена. То, что не могло быть записано никаким, даже самым нераскрываемым шифром…
Речь шла о действиях, совершаемых по закону подобия и вселенской связи событий; как сказано тем же Гермесом: «Что в большом, то и в малом…»
Некогда ацтеки проводили священную игру в мяч, веруя, что таким образом они могут влиять на ход светил; круглые мячи были двойниками Солнца и планет, поле олицетворяло Вселенную. Мы тоже хотели научиться подобной игре; в засыпаемом бомбами Берлине создать магический центр, посылающий вибрацию воли и власти. Как следует поступить, к каким прибегнуть церемониям и обрядам, чтобы добиться невозможного — повернуть войну от полного разгрома к выигрышу? Какими средствами привлечь на свою сторону Высших Неизвестных: молитвами, заклинаниями, черной мессой, воскрешением какого-нибудь первобытного шаманства или, как считают некоторые в Ордене, массовыми человеческими жертвами? Я должен был вернуться в Берлин с ответом…
Меня доброжелательно выслушали; иерофант часто кивал головою, как бы готовый легко разрешить мучительные сомнения немецких посвященных. Когда я окончил, хозяева быстро перешепнулись и — устами синеглазого бородача объявили, что я свободен и буду в надлежащее время приглашен для новой беседы.
Честно говоря, — с той поры, как полилось наше гладкословие, я предчувствовал такую развязку. Эти непроницаемые, предельно закрытые сверхлюди просто не могли дать ясный, прямой ответ. Хотя бы последний оставшийся в живых германский адепт истекал сейчас перед ними кровью, — они не поторопятся… Да, я почти не ждал иного, но все же надеялся, и обида ужалила больно. Что ж, — теперь только встать и резко склонить голову, прощаясь. Поворот через левое плечо…