Битва королев
Шрифт:
Он усмотрел шанс сделать себе имя на войне с альбигойцами, а так как в способностях руководить ему не было в то время равных, его назначили главнокомандующим крестовым походом.
Тем более что он притворился самым неистовым католиком, какого еще не рождала раньше христианская Европа.
В скором времени он проявил себя в переговорах как непоколебимый болван, а в битвах как жестокий мясник.
Филипп быстро разочаровался в Симоне. Такой горе-дипломат ему был не нужен, а как полководец Симон мог лишить его половины подданных, уложив их мертвыми на поле битвы.
Он
Но не мог же король Франции, католической страны, объявить об этом открыто.
Религиозным фанатиком Филипп никогда не был, но Бога опасался, а с Папой Римским предпочитал не ссориться.
Иннокентий направил ему жесткое послание с требованием присоединиться к крестовому походу, раз граф Тулузский является его вассалом. В конце письма Иннокентий еще добавил фразу, начертанную на пергаменте собственной рукой: «Истинный христианин не может остаться равнодушным, когда христианское воинство, собранное Папой, проливает кровь за правое дело».
– Правое дело! Христианское воинство! – восклицал Филипп. – Я бы расхохотался, если бы не горе о погибших моих подданных. О каком правом деле и христианстве идет речь, когда кровь льется рекой? Кому нанесли вред альбигойцы? Только лишь Папе Римскому – упрямому болвану. Господь сам бы наказал их, если бы они нарушили его заповеди. Но ведь не вдолбишь в башку Папе Римскому, что он ошибся.
Король Франции ответил Папе посланием:
«У меня по соседству два свирепых льва – император германский Оттон и король английский Джон. Они кусают меня за бока, рвут на части мою плоть, чтобы мешать сделать вверенную мне предками Францию счастливой и процветающей».
Далее он заявлял, что не намерен отправляться в поход против альбигойцев и не пошлет на эту войну дофина, однако позволит своим вассалам в ближайшей к Альби провинции Нарбонне собрать войска для участия в войне с еретиками, если те нарушают мир на подвластной ему французской земле.
Это был ловкий ход, потому что никто не мог утверждать с чистой совестью, что мир был нарушен по вине веселых еретиков.
Разумеется, альбигойцам не нужна была война. У них было вдоволь еды, вина и им хотелось жить мирно и рассуждать о справедливости.
Но стремление к свободе мышления наказуемо, как самое страшное из преступлений.
В 1213 году Симон де Монфор выиграл битву против ополчения альбигойцев, и Филипп послал Людовика посмотреть, как будут вести себя крестоносцы, осаждающие Тулузу.
Людовик вернулся больным от увиденных им ужасов.
Прекрасная Тулуза превратилась в пепелище и подверглась разграблению «христианским воинством». На кладбищах не хватало места для погибших горожан.
Филипп и Людовик уединились в комнате и провели там несколько часов. Никто даже из самых доверенных придворных не
Но то, что при расставании Филипп положил свою крепкую руку на плечо Людовика, кто-то углядел сквозь замочную скважину. Людовику тогда уже исполнилось двадцать шесть лет. Он стал вполне зрелым мужчиной, кому можно было доверить управление государством.
И еще придворные услышали, как Филипп Август сказал:
– Буду молиться о том, чтобы Симон де Монфор и его солдаты поплатились жизнью за свои злодейства, ибо все-таки верую в справедливость Господню!
Однако Господь или был глух и слеп, или не захотел услышать молитвы короля, так как Симон де Монфор одерживал одну победу за другой.
Кровавые ручьи орошали благодатную землю южной Франции. Войне не видно было конца.
Папа Иннокентий благополучно отдал Богу душу, на его место на престол избрали нового Папу – Раймонда. Графа Тулузского вместе с малолетним сынишкой заключили в темницу, когда большая часть его владений уже была занята крестоносцами.
Господь напомнил о себе, о своей всевышней воле лишь через пять лет жестокой бойни, когда каменная лавина обрушилась и погребла под собой Симона де Монфора у крепостных стен Тулузы, которую он неоднократно брал штурмом, отдавал противнику и снова отвоевывал.
Как бы Филипп Август ни плакался и ни терзал свою совесть, он был католическим монархом, вынужденным подчиняться Папе, тем более что еще не так давно навлек на себя и на свою страну бедствие церковного отлучения.
Безумие, которое творилось по воле церкви на протяжении уже многих лет, противоречило его разуму и врожденному чувству справедливости.
В пятнадцать лет он принял корону от умершего отца, и ни дня не прошло с тех пор, чтобы он не думал о судьбе каждого из своих подданных. Уже сорок лет он возглавлял государство, ставшее самым мирным и самым богатым в Европе.
Варварская резня творилась где угодно, но только не в пределах Франции, за исключением несчастных земель вдоль Гаронны. И он, мудрый и справедливый властитель, убоявшись нового церковного отлучения, послал рыцарей добивать последних оставшихся в живых еретиков.
Больная совесть мучила короля. Глупые врачи прописали ему постельный режим и лекарственные снадобья, не ведая, что причиной лихорадки является раздвоение личности. Он был независимый король, но одновременно послушный глупец, выполняющий приказы из Рима, где сменяли друг друга преступные Папы, жестокие, мстительные и, главное, безмозглые.
Болезнь его длилась долго.
Он вызывал к себе придворных и возносил хвалу дофину.
– Каков у меня старший сын Людовик! Он так добр и справедлив, но есть опасения… Такие люди часто попадают в ловушку. Им уже накидывают удавку на шею, а они все еще верят, что это дружеские объятия.
Он увидел стоящую поблизости Бланш и обратился к ней с напутствием:
– Будь всегда за его спиной… оберегай его… и права нашей земли.
Бланш не сдержала слезы.
– Не плачь, милая невестка. Не отягчай слезами мою кончину. Ты сильная… Я на тебя надеюсь.