Битва королей
Шрифт:
Через три дня обрушился удар молота, предсказанный Бриенной, а через пять они услышали об этом. Кейтилин сидела с отцом, когда прибыл гонец от Эдмара — в щербатых доспехах, пыльных сапогах, разодранном камзоле, но его лицо, когда он преклонил колени, сказало Кейтилин, что он привез добрые вести.
— Победа, миледи. — Он подал ей письмо Эдмара, и она дрожащими руками взломала печать.
«Лорд Тайвин пытался переправиться у дюжины разных бродов, — писал брат, — но каждый раз его отбрасывали назад. Лорд Леффорд утонул, рыцарь Кракехоллов по прозвищу Дикий Вепрь взят в плен,
Сир Десмонд Грелл ликовал.
— Хотел бы я быть вместе с ним, — сказал старый рыцарь, когда Кейтилин прочла ему письмо. — Где этот дурак Раймунд? Это просится в песню, клянусь богами — такую даже Эдмар захочет послушать. Я сам готов сочинить, как мельница смолола гору, вот только таланту не хватает.
— Не стану я слушать никаких песен до конца войны, — чуть резковато ответила Кейтилин, однако позволила сиру Десмонду рассказать о происшедшем и согласилась с его предложением открыть несколько бочек вина в честь Каменной Мельницы. Настроение в Риверране напряженное и мрачное — пусть выпьют немного и воспрянут духом.
Ночью замок шумно праздновал. «Риверран! Талли!» — кричал народ. Эти люди пришли сюда напуганные и беспомощные, и брат впустил их, хотя большинство лордов закрыли перед ними ворота. Их голоса проникали сквозь высокие окна и тяжелые двери красного дерева. Раймунд играл на арфе в сопровождении пары барабанщиков и юноши, дудевшего на тростниковой свирели. Кейтилин слышала девичий смех и болтовню мальчишек, оставленных ей братом в защитники. Но эти приятные звуки не трогали ее — она не разделяла общего веселья.
Она нашла в отцовской горнице тяжелый, переплетенный в кожу том и раскрыла его на карте речных земель. Вот он, Красный Зубец. Кейтилин вела вдоль него глазами при мерцающем огоньке свечи. Повернул на юго-восток… Теперь они уже, вероятно, достигли истоков Черноводной.
Она закрыла книгу, и ее тревога стала еще сильнее. Боги даруют им победу за победой. При Каменной Мельнице, при Окскроссе, в Шепчущем Лесу…
Почему же тогда ей так страшно?
Бран
Звук царапнувшей о камень стали был едва слышен. Он поднял голову, вслушиваясь и принюхиваясь.
Вечерний дождь пробудил к жизни сто уснувших запахов, сделав их густыми и сильными. Трава, колючки, осыпавшиеся ягоды ежевики, земля, черви, прелые листья, крыса, крадущаяся в кустах. Он уловил лохматый черный запах братнина меха и резкий медный дух крови белки, которую убил. Другие белки шмыгали в ветвях наверху — от них пахло
Звук послышался снова, и он вскочил на ноги и поднял хвост. Он испустил вой — низкий дрожащий зов, пробуждающий спящих, но человечьи скалы оставались темными и мертвыми. В такую тихую сырую ночь люди всегда забираются в берлоги. Дождь уже кончился, но они все еще жмутся к огню в своих норах.
Брат выбежал из-за деревьев тихо, как другой брат, которого он помнил смутно, — белый, с кровавыми глазами. У этого брата глаза темные и не видны, но шерсть на спине стоит дыбом. Он тоже слышал звуки и знает, что они означают опасность.
На этот раз за царапаньем последовал скользящий шорох и тихое шлепанье босых ног по камню. Ветер донес слабую струйку человечьего запаха, незнакомого ему. Чужой. Опасность. Смерть.
Он помчался на этот звук. Брат бежал рядом. Человечья скала возникла впереди, мокрая и скользкая. Он оскалил зубы, но скала не обратила внимания. Ворота — туго свернувшийся черный железный змей. Он бросился на них, и змей дрогнул и лязгнул, но удержался. Сквозь прутья виднелся длинный каменный ров, бегущий между стен к каменному полю, но пути к нему не было. Между прутьями только морду можно просунуть, больше ничего. Брат не раз пытался разломать черные кости ворот своими зубами, но они не ломались. Внизу тоже не подкопаешься — там лежат большие плоские камни, присыпанные землей и палыми листьями.
Рыча, он побегал перед воротами и снова бросился на них. Они отшвырнули его назад. «Заперты», — шепнуло ему что-то. Замком и цепью. Голоса он не слышал и запаха не учуял. Другие пути тоже закрыты — все проходы в человечьей скале загорожены толстым крепким деревом. Выхода отсюда нет.
«Есть», — возразил шепот, и он увидел образ большого дерева с иглами, в десять раз выше человека. Он огляделся, но его тут не было. На том конце богорощи, скорей, скорей…
Во мраке раздался приглушенный крик и тут же оборвался.
Он кинулся обратно в лес — мокрые листья шуршали под лапами, ветки хлестали его. Брат бежал за ним по пятам. Они промчались под сердце-деревом, вокруг холодного пруда, сквозь кусты ежевики, через дубраву, ясени, терновник — и вот оно, дерево, которое он увидел не видя, кривое, наклоненное в сторону крыш. «Страж-дерево», — промелькнуло в голове.
Он помнил, как лазал по нему. Иглы колют лицо, сыплются за шиворот, руки в липкой смоле, остро пахнущей. Но лезть легко — дерево наклонное, ветки посажены близко, почти как лестница, и взбираешься прямо на крышу.
Ворча, он обнюхал ствол, поднял ногу и пометил его. Низкая ветка задела его морду — он схватил ее зубами, потянул и оторвал прочь. Пасть наполнилась иглами и горьким соком. Он потряс головой и зарычал.
Брат сел и протяжно, скорбно завыл. Никакой это не выход. Они не белки и не человечьи детеныши — не могут они лазить по деревьям, у них лапы не так устроены. Они бегуны, охотники, пластуны.
В ночи, за каменным ограждением, подняли лай собаки — сперва одна, потом другая, потом все прочие. Они тоже учуяли это — врага и страх.