Битва в пути
Шрифт:
Бахирев разбирал бумаги, вслушиваясь в шепот, долетавший из «фонарика».
— Вы работайте! Работайте! Зачем вы все время останавливаетесь? — шептал Рыжик.
— Я же думаю… — также шепотом ответила Тина,
— О чем вы думаете?
— Думаю о том, почему у тебя плохие отметки по немецкому языку.
— Скучный язык!
— Тсс… Мы мешаем папе…
Она продолжала так тихо, что Бахирев не мог разобрать и сказал:
— Говорите, пожалуйста, громче, а то я устаю прислушиваться.
Она улыбнулась и заговорила громче:
— Совсем не скучный язык, а умный
Она читала медленно, и стихи на чужом языке звучали как приглушенная песня.
— Ну? Красиво? А теперь давай переводить. Ну?
— Над всеми вершинами, — подсказал Бахирев.
— Спокойствие, — неуверенно продолжал Рыжик.
— Правильно… Дальше.
Рыжик переводил с помощью отца и Тины.
— Вот мы и перевели… А теперь послушай, как стихи Гёте перевел Лермонтов:
Горные вершиныСпят во тьме ночной…«Такая тоненькая, а голос грудной, низкий, — думал Бахирев. — ^Почему раньше я считал, что это печальные стихи об усталости?»
Она читала негромко, но в голосе ее была полнота чувств и звуков, и мягкость, и сдержанная сила, и радость, такая глубокая, что ее страшно всколыхнуть.
Нет, в ее чтении стихи рассказывали не об усталости, а о том драгоценном спокойствии, что приходит с полнотой и ясностью жизни:
Тихие долиныПолны свежей мглой…Далеко в городе, на том берегу, мелькнули первые, еще бледные огни. Закат угасал, небо сделалось светлее и выше, и, отражая его, река посветлела. Маленькое кучевое облако на плоском синеватом донце лежало в вышине, а рядом с ним обозначился серп месяца, светлый, подобный облаку. Ночь спускалась не как полог над постелью усталого, но как тихая завеса над счастьем.
Не пылит дорога,Не дрожат листы…—тихим, счастливым голосом читала Тина.
Она при всех обстоятельствах овладевала его вниманием. И разговор с ней и стихи ослабили то напряжение, с которым он только что колотил гипсовую грудь Венеры. Обычная уравновешенность упорства вернулась к нему. Когда Тина кончила читать, он молчал, смотрел на нее и думал о ней. Она обернулась к Рыжику:
— Ну? А ты говоришь — скучный язык… Только, — она снова беспечно засмеялась, — только «нихт» я терпеть не могу. Берешь немецкую техническую статью» Фразы длиннущие, чуть не в страницу! Читаешь: «У нас изобрели то-то, и то-то, и то-то!» Читаешь и радуешься: наконец-то
«Вот и о немецком языке она говорит так, что весело слушать», — подумал Бахирев.
Он уже знал в ней это свойство: чего бы она ни касалась, она со всего сдувала пыль.
Теперь он понимал, как появился словно омытый дождем завод на ее картине. Это был мир, увиденный глазами детей. А может быть, мир, увиденный человеком, выздоравливающим от тяжелой болезни, в тот миг, когда оживают и обретают новую силу потухшие краски? Бахиреву представилось, как в детстве, после скарлатины, впервые выйдя на свет из больничного коридора, он вдруг остановился, пошатнувшись, задыхаясь и жмурясь: ударил в глаза голубой, зеленый, оранжевый мир.
Бутуз проснулся и стал тыкаться сонной мордашкой в шею отцу — целовать отца.
— Пойди, поцелуй тетю Тину, — тихо сказал Бахирев.
В странном волнении смотрел он, как прилежно потопал Бутуз короткими ножками, как потянулся к Тине и, когда она наклонилась, обнял за шею и поцеловал в щеку.
Его ребенок, его посланец, его запретная нежность… Сердце ударило гулко.
Она подняла глаза, встретилась взглядом с Бахиревым, и стремительная темная краска залила ее лицо. Поняла ли она его безотчетный порыв и его волнение? И понял ли он их сам?
С несвойственной ей резкостью она оттолкнула Бутуза:
— Не надо! Ты мне мешаешь…
Лицо ее стало испуганным и виноватым.
Они не сразу овладели собой. Тина заторопилась и кончила работать раньше, чем обычно. Но, прощаясь, она сказала с затаенной тревогой:
— Я раньше часто ходила на стадион «Динамо», не пропускала ни одного футбольного матча… А теперь! — она махнула рукой.
— Теперь не ходите?
— У нас на заводе свой матч. Куда там стадион «Динамо»!
— Любите наблюдать драки?
— Я активный болельщик. Я люблю, чтобы выигрывала моя команда.
И вот она ушла. С шофером он отправил детей. Только картина осталась в «фонарике». Завод, словно вымытый майским дождем. Золотые краски зари над рекой. Нет, ясность осталась не только на картине… После беглого разговора с Карамыш на душе у него стало легче. Принятое решение уже не представлялось таким трагическим. «Я люблю, чтобы выигрывала моя команда…»
ГЛАВА 13. «БУДАРЬ»
Мокропогодье липло к мутным оконцам фермы. Капли падали сквозь щелястую крышу на костлявые коровьи хребты. Анна еще раз сжала вялый сосок Бодухи, Корова повернула голову, покосилась укоризненным взглядом: «Что теребишь попусту?»
Она давно перестала быть Бодухой, и на рогах у нее, как на замшелом дереве, от старости выросли шершавые наросты.
Анна отпустила отяжелевшие кисти рук и с минуту посидела, передыхая, слушая, как шелестит по крыше нудная морось. «Вот и уснуть бы этак». Пересилив дрему, она встала и позвала товарку: