Битва в пути
Шрифт:
Бахирев наконец понял, как он выглядит в глазах Беловодова. Эти глаза видели докладные, письма, заявления Вальгана и его приближенных. Они не видели побоища тракторов у заводских ворот. Что же делать? Бахирев растерянно оглядывался, ища выхода и поддержки. Солидные шкафы с книгами, экспонатами. Застекленные фотографии на стенах. С точки зрения этого застекленного благополучия и сам Бахирев, и его спешка, и витающие над ним противовесы, и тракторы с пробоинами представляются странной авантюрой. Но разве можно судить с точки зрения стекла и бумаги? Разве втиснешь в шкаф жизнь со всей ее борьбой, сложностью?
Пока он раздумывал,
«И с ними так же: бумага, стекло, телефон?» — спрашивал себя Бахирев. Сложная жизнь колоссально разросшегося производства явно не размещалась в этой комнате. Сюда доходило лишь ее бумажно-телефонное отражение!
— Я понимаю, — сказал Бахирев, когда Беловодов положил трубку, — отсюда обрывы противовесов кажутся крохотным эпизодом, а моя настойчивость — авантюризмом. Но если бы вы видели не бумаги, а сами потерпевшие тракторы так, как видел их я…
«Авантюрист» был опаснее, чем показался сначала. Он играл на самой выигрышной струне — на своей близости к жизни. Беловодов хорошо знал эту породу инженеров, ставивших себе в заслугу грязные руки и стоптанные сапоги. Их было много, людей, считавших министерский кабинет Беловодова чем-то вроде грыжи или аппендикса и в самих себе полагающих пуп земли. Беловодов считал, что они не могут не завидовать и кабинет, и машине, и всему обиходу министерско-московской жизни. За их критическим отношением к министерству он видел личную зависть. Предоставь любому из них даже не кресло в министерстве, а один подлокотничек, — и они усядутся с превеликой радостью и будут сидеть! А поскольку этой плеяде не предлагают даже подлокотничка, она пытается по возможности смести самое кресло.
— Понятно. Понятно все, что вы хотите сказать. «Министерство оторвано от заводов». Тезис не новый.
— Я хочу сказать, что заводов стало великое множество. Чтобы избежать бумажного руководства, работники министерства должны обладать многими качествами. Вас я не знаю. Но я знаю, что Бочкарев обладает как раз этими качествами. Я прошу, чтобы мой вопрос был передан ему, когда он вернется.
Бахирев совершил очередную бестактность. Беловодов понял: приезжий из тех, кто будет ходить и жаловаться по всем возможным организациям и инстанциям. Надо было это в корне пресечь.
— Завод знает не только Бочкарев, но и другие! — Он встал. — В министерстве знают и понимают больше, чем вы думаете, товарищ Бахирев. Мы знаем, что вы провалили технологию, вовлекли завод в катастрофу и теперь хотите свалить все на конструкцию и уйти от ответственности.
Бахирев тоже встал.
— Я не ухожу от ответственности. Сочтите меня виновным за прошлое, судите и наказывайте. Я приехал говорить о будущем. О новой конструкции. Она технологичне, дешевле, прочнее той, которая имеется.
— Я уже сказал, есть закон, который запрещает менять массовое производство без должного срока испытаний.
— Я пойду в ЦК! — взорвался Бахирев.
«Так я и знал, — убедился Беловодов. — Из сутяг и кляузников. Обрубить сразу».
— Ваше дело. Предупреждаю, однако, что ЦК мы уже информировали. У них есть заключение специалистов о том, что конструкция работоспособна и срывы зависят от технологической разболтанности завода. В ЦК известны также два решающих факта: первое — это то, что конструкция принята на двух заводах, а противовесы летят на одном —
Это и есть жизнь! И ЦК об этой жизни знает. Кстати, я туда сейчас позвоню. Возьмите это, — он отодвинул бумаги. — Советую с такими филькиными грамотами больше в министерство не показываться. А тем более в ЦК! Хотя это уж ваше дело!..
Он нажал кнопку и сказал секретарше:
— Просите следующего!
Бахирев едва выбрался из комнаты. Кожа лица опять стала горячей и тесной.
Он пошел в ЦК и позвонил из бюро пропусков. Ему ответил молодой, торопливый голос:
— Товарищ Бахирев? Сменный инженер тракторного? По какому вопросу? О противовесах? Сейчас я уезжаю на завод до вечера. Давайте завтра!
Бахиреву, взволнованному и уязвленному, послышалась в словах излишняя жесткость и торопливость.
«Беловодов уже успел. Позвонил и обрисовал».
Он вышел и остановился у дверей. Машины стояли длинным строем возле заснеженного сквера. Толпы людей спешили по морозной улице. Никому не было дела до сменного инженера Бахирева с его летающими противовесами. "Ждать до завтра? Зачем? Что будет завтра? Что сможет он противопоставить заключению специалистов и словам Беловодова? Кем войдет он в ЦК? Опозорившимся, изгнанным виновником аварий и обрывов? «Производственным авантюристом»? С чем войдет? С не доведенными до конца испытаниями и бездоказательными бумагами в смятых корочках? Он больше всего уповал на убедительность новой конструкции. Но здесь, в ЦК, он будет разговаривать не с конструктором-тракторостроителем, и этот его главный козырь не сыграет. Зачем идти? Не разумнее ли вернуться и как можно скорее накрутить недостающую законную тысячу испытаний, и тогда снова?.. Куда же сейчас ехать? В гостиницу «Москва» или на вокзал за обратным билетом?
Усталость от всего пережитого и от многих бессонных ночей сковала его. Отупевший брел он по улицам, не чувствуя мороза, не видя людей, сам не зная куда. За мелькали машины, опоясанные шашечными клетками, — Такси. Он открыл дверцу.
— Куда? — спросил шофер. — На вокзал!
Он не телеграфировал домой о приезде. Он не мог говорить с Катей о том, что произошло, и не мог в час встречи притвориться, будто ничего не произошло. Он поехал на завод автобусом. Сойдя на остановке, наткнулся на Василия Васильевича и, боясь расспросов, попытался сделать вид, что не заметил его. Но старик пошел навстречу, сияя всем своим раскрасневшимся на морозе лицом. Он покрутил усы тем особым ухарским движением, которое появлялось у него в торжественных случаях.
— Ну, Дмитрий Алексеевич, поздравить можно! «Так я и знал, — покривился Бахирев, — Ждут удачи, невесть чего».
Он нехотя выдавил:
— Не с чем поздравлять, Василий Васильевич. Старик почему-то сразу переменился в лице:
— Как же это не с чем? С доверием! Этим пренебрегать не след! Это, я вам прямо скажу, вы зря… Зря. Зря… — Он вдруг самым изысканным образом приподнял над головой шапку и даже слегка шаркнул по снегу подшитым валенком. — До свидания. Будьте здоровы.
Бахирев знал, что старик принимает «великосветский» вид только в минуты горькой обиды.