Битва в пути
Шрифт:
… Заводской двор говорил словами плакатов, карикатур, лозунгов, таблиц. У начала главной аллеи стояли стенды.
Уханов ввел Дмитрия в сборочный цех, оглянулся и сказал с гордостью:
— Два года назад реконструирован!
Застекленный, как оранжерея, цех был высок и светел. В синеве за сплошными стеклами по-весеннему сияло солнце. Из глубины цеха медлительно и неуклонно текла широкая лента главного конвейера. Течение ее казалось таким же заданным из века, как течение большой реки. Залитый солнечным светом, конвейер двигался, притягивая и подчиняя себе всех и все, — к нему на кран-балках неторопливо
Бахирев на миг невольно задержался у конвейера и расправил плечи, как невольно задерживаются, расправляя плечи, на берегу просторной и спокойной реки.
— Хорош, хорош цех… Ничего не скажешь. Хорошо! — щурясь от солнца и улыбаясь, говорил он.
Из средины сборочного они свернули в боковой проход.
Подсобные помещения не реконструировались, были низки и невзрачны.
Единственное узенькое, сдвинутое куда-то в угол окно в кабинете начальника цеха упиралось в соседнюю стену. В маленькой комнате было сумрачно. Люди в старых спецовках и несвежих сорочках, с привычно усталыми лицами вяло переговаривались, шелестели суточными сводками, жадно курили. Очевидно, многие пришли на рапорт с ночной смены, глаза их под красноватыми веками светились знакомым Бахиреву лихорадочным блеском бессонной и деятельной ночи.
«Кухня…» — подумал Бахирев. Здесь собрались те, кто вчера обеспечил подачу на праздничный стол — на большой конвейер. Начальником сборки оказался Рославлев, тот инженер, который запомнился Бахиреву мрачным лицом и бровями-щетками. Он усадил Уханова за свой стол и представил собравшимся Бахирева.
Появление нового главного инженера встретили сдержанно, два-три любопытных взгляда оторвались от сводок и быстро скользнули по его лицу.
Уханов, казавшийся здесь особенно свежим и элегантным, начал своим вибрирующим голосом;
— Подача деталей на россыпь и на конвейер в плане. Вчера, по итоговым данным, сработали хорошо.
По бодро-оживленному тону Уханова и по особому блеску его глаз Дмитрий узнавал в нем то свое состояние, когда он привычно ладно и споро делал любимое дело. Очевидно, сама процедура рапорта доставляла Уханову удовольствие.
— Начальник цеха сборки, ваши претензии!
— Хорошо сработали! — лениво поднявшись, недружелюбно усмехнулся Рославлев. — Конвейер жмет из последнего… В закромах пусто… По многим деталям нулевые позиции…
— Втулочка! — долетел откуда-то из-за спин, из сумрака низкой комнаты тихий и стонущий голос.
— Ну да! — гулко отозвался Рославлев. — Втулки нет! Дожили! Втулка конвейеру угрожает!.. Половина тракторов идет недоукомплектованными на конец конвейера. Два последних трактора сняли без фар.
— Почему без фар? — насторожился Уханов.
— Нет пальца
— Почему бракованная?
— Потому что привыкли в моторном работать не плюс — минус микрон, а плюс — минус лапоть! — прогудел Рославлев. Собрав в складки лоб, он с усилием приподнял тяжелые белые брови, и из-под зубных щеток выглянули на свет два неожиданно ясных и даже наивных глаза. — Должна же у моторного и чугунолитейного, помимо всего прочего, быть еще и совесть!
Закончив мрачную речь этим исторгнутым из глубины души воззванием к совести, Рославлев сел.
— Что у вас с гильзами, моторный цех? — обратился Уханов к молоденькому, кареглазому, тоненькому, как девушка, инженеру. — И опять ты пришел, Сагуров? — упрекнул он. — Начальник цеха в кабинете отсиживается, заместителей посылает? Что там у вас с гильзами?
Кареглазый поднялся с гибкостью разогнувшейся лозы и заговорил быстро, громко, негодующе:
— Что с гильзой! Что с гильзой?! Спросите у чугунщиков, что у них там с гильзой! То давали нам с отбелом, то совсем не дают! Да что там гильза! Блока нет! Вот до чего дожили! — Он повернулся к маленькому, худому и черному от копоти человеку и ожесточенно накинулся на него: — Дайте вы мне по крайней мере блок! Блок будет — остальное я из вас выколочу! А блоков нет — ничего нет.
И снова в мгновенной тишине раздался стон, летящий откуда-то из дымного сумрака:
— Втулка! Втулочка!.. Надо же ее выбивать!
— Да, втулочка! — досадливо подхватил молодой инженер. — Хоть бы уж она на деталь-то была похожа! Втулочка на рапорте выплывает!
— Как бы она еще и на парткоме не выплыла! — угрожающе пророкотал Рославлев.
Инженеры говорили горячо, но за горячностью чувствовался не избыток энергии, а нервозность и утомление.
За кажущейся плавностью конвейера раскрывалась для Бахирева лихорадочная и с перебоями пульсация завода. Да, здесь была кухня со своей грязью и копотью, с тысячами мелочных забот и недоделок и с большими заботами заводского коллектива.
Бахирев не был новичком и отлично знал, чего стоит заводу величественный ход большого конвейера. Но с первых слов он почувствовал и чрезмерную контрастность отдельных участков завода и чрезмерную лихорадочность рапорта. Предчувствие опасности заставляло Бахирева слышать в каждой фразе скрытый сигнал тревоги.
— Опять все цехи предъявляют дефицит чугунолитейному, — строго говорил Уханов. — Что там у вас с блоком? Что же вы молчите? Мыслей своих выразить не в силах?
— Я устал свои мысли выражать, — прижавшись в угол и блестя злыми глазами, говорил маленький закопченный человек. — Бегут рабочие. Шихта бракованная. Нужных чугунов нет…
— Вы эту объективщину бросьте! — крикнул с места инженер моторного.
— Это я слышал… Объективщиком крестят на каждом рапорте. Ругать — все, а помогать — никто!
Рапорт перешел в перебранку, и Уханов с трудом утихомирил разгорячившихся инженеров:
— Товарищи, спокойнее!.. Ведь решается вопрос, быть или не быть квартальному плану! Втулки и гильзы—аварийно! Блоки. — сверхаварийно!
Кончился рапорт. Озабоченные, усталые люди расходились из полутемной, прокуренной каморки по цехам.