Black & Red
Шрифт:
Деметриос взялся за телефон, но позвонить не успел. Раздался звонок снизу.
– Ну вот и они, просто опоздали. – Деметриос нажал «входную» кнопку на столе секретарши.
Торопливые шаги по лестнице, дверь приемной распахнулась. И Деметриос увидел жену Жуковского Оксану.
– Вы? Добрый день, а… а где же Владимир?
– Он не у вас? – Оксана задыхалась: лестница, видно, далась ей нелегко.
– Нет, мы его ждем.
– Можно мне поговорить с вами, доктор, – она оглянулась на Ермакова, – наедине?
Деметриос пригласил ее в кабинет.
– Игорь Юрьевич, я не знаю, что происходит, объясните мне, как врач, как психолог – что с моим мужем? Он душевнобольной? – выпалила Оксана.
– Ну, дорогая моя, с чего вы это взяли.
– Но он
– Успокойтесь, ваш муж совершенно нормальный. – Деметриос, видя ее состояние, сразу же взял с ней тот добродушный успокаивающий тон, каким асы психоанализа разговаривают с нервными пациентами. – Просто у него сейчас трудный период в жизни. Так совпало, и никто в этом не виноват, в том числе и вы, и ваш брак.
– Объясните же мне, прошу вас.
– Видите ли, дорогая моя, – Деметриос прошелся по кабинету, – мы провели с вашим мужем несколько сеансов. Ваш муж – типичный представитель своего поколения. А чтобы понять Владимира, надо понять это поколение в целом, в разрезе, так сказать, общей проблемы. Вашему мужу сорок два года. Дело не только в пресловутом кризисе среднего возраста. Дело еще и в том диссонансе, который испытывает сейчас все поколение нынешних сорокалетних. А диссонанс этот сводится к… Знаете, для себя я окрестил этот психологический феномен «синдромом барабанщика». С легкой руки вашего мужа, кстати. Вы читали повесть Аркадия Гайдара «Судьба барабанщика»?
– Девчонкой, школьницей, а при чем тут это?
– Для вашего мужа эта повесть с ее героем Барабанщиком как некий стержень, на который все нанизано. Детство и пик взросления поколения, к которому принадлежит ваш муж, пришлись на семидесятые годы. Знаете, для ребенка воспитание в рамках советской идеологической системы не могло пройти бесследно. Все, что закладывалось, все, что вбивалось в головы, что входило в сознание – оно и сейчас там, внутри. Все это есть, оно никуда не делось. Это как религиозное воспитание у тех, других, дореволюционных поколений. Это некий базис, на котором все потом строилось. А строилось ведь так много нового. Мир резко изменился, вроде бы изменился и характер. Он приспособился. Если хотите знать, то поколение нынешних сорокалетних, по моему мнению, самые настоящие, изощренные приспособленцы в хорошем смысле этого слова. Они смогли приспособиться к миру, который стал другим. Но который был совсем, совсем другим, когда они были детьми, когда все только и закладывалось, когда формировался их характер.
Понимаете, детство по прошествии лет, с возрастом принято идеализировать. Нынешнее поколение сорокалетних это как раз и делает. Хочет жить здесь и сейчас, пользуясь всеми свободами и всеми благами. И одновременно хочет вернуться в детство – туда, где все так просто, так понятно, туда, где живы, молоды были родители, и друзей во дворе полным-полно, и никто еще не спился, не умер, не слинял в Штаты на ПМЖ, и где все были относительно равны. Это для старших, кто видел больше, кто помнил много страшного – лагеря, Сталина, – это время было синонимом застоя, лжи, фальши. А для них, детей, это время было самым лучшим в их жизни. Они жили в великой стране, в сверхдержаве, и им внушалось, что их страна самая лучшая, самая справедливая и прекрасная. И они верили в это, как верил когда-то герой в «Судьбе барабанщика». Их, конечно, манила заграница – шмотки, джинсы из «Березки», стереомагнитофоны, записи Пинк Флойд, «цеппелинов», «роллингов», но слышали-то по радио день-деньской они другие песни… И все это превратилось в некую матрицу, в некий первичный файл сознания. Отчего, скажите, такой бешеной популярностью у нас теперь пользуются дискотеки в стиле «ретро»? Отчего это самое «ретро», так называемая «советизация» сейчас так популярна во всем – в том числе и в политике? Возрождение «большого стиля»? Потому что, живя в этой, нынешней реальности, по сути управляя ею, это поколение жаждет привнести в нее часть мира своего «счастливого советского детства». Мифологизированного детства. И это желание, как мне
А когда что-то не ладится с настоящим, как, например, у вашего мужа, когда кажется, что шансы упущены, что кто-то преуспел в большей степени, то эти самые детские «файлы» всплывают со дна и постепенно, потихоньку, но очень упорно начинают доминировать, подчинять. То, что посеяно, приносит урожай, требуя жатвы. А когда эта жатва совершается, душевный разлад усиливается, выливаясь порой в странные, неадекватные поступки…
– В неадекватные поступки? – воскликнула Оксана. – Вы так это называете? Господи, я-то думала, я-то надеялась, что вы поможете Вовке как психолог, как врач, а вы… Что вы плетете? Что за чушь вы несли сейчас? «Синдром барабанщика», поколение сорокалетних… Да при чем тут какое-то поколение, какой-то чертов барабанщик, когда… Когда он, Вовка, просто патологически, чудовищно ненавидит своего брата?!
– Старшего брата?
– Да, да, да! И я это знала, догадывалась. Я всегда это знала, слышите?! И я думала, вы сразу это поймете и поможете ему какими-нибудь вашими методами, психокоррекцией, пилюлями успокоительными, наконец. А вы… вы сами ни черта, оказывается, в этом не понимаете! Даже разобраться не сумели, что к чему!
– Но, дорогая моя, конфликт между вашим мужем и его братом Алексеем кроется в их детском соперничестве…
– Конфликт? Это ненависть, животная ненависть. Владимир ненавидит брата так, что МОЖЕТ УБИТЬ. Ненавидит за то, что Алексей его брат, что он многого достиг, что занимает такой пост, что он помогает ему, проявляет к нему участие, жалость. Вовка его даже за это ненавидит – за помощь, за то, что он денег нам взаймы давал, за то, что о семье нашей заботится… А вы это называете каким-то «синдромом», а это же… Господи, я думала, вы поможете, – Оксана всхлипнула, – я думала, что найду его здесь сегодня, у вас…
– Оксана, что произошло?
– Вчера мы были у Алексея. Муж вел себя ужасно, оскорбил брата, меня… Уехал, я не знаю, где он, он не ночевал дома, не отвечает на мои звонки, я не знала, как смотреть в глаза Алеше, его гостям, которые вчера все это видели – весь этот наш стыд семейный, позор… Я надеялась на вас, что вы поможете, вылечите его, а вы… вы даже не поняли причины всего, даже не поняли причины!
– Оксана, куда же вы?
Она хлопнула дверью. Деметриос откинулся на спинку кресла. Потом глубоко вздохнул…
В кабинет вошел Ермаков:
– Крикливая особа. Игорь Юрьевич, вы в порядке?
– Я? Да, все нормально. – Деметриос провел рукой по лицу. – Все, все будет хорошо, только… только вот от ненависти пилюль нет, дорогая моя…
– Что?
– Это я так. Странная черта нашего национального характера, Женя, вы не замечали? Вот что такое семья, род, клан – ну, скажем, на Востоке, на Кавказе? Это монолит, броня, и в этом сила кроется, великая сила, фактор выживаемости, инстинкт самосохранения вида. А тут, надо же… Ненавидит брата даже за то, что тот ему помогает! И чем больше помогает, видимо, тем больше его за это ненавидит. За то, что тот имеет возможность помогать… Вот такие братские узы, оказывается, родственные отношения, а я-то дурак… Теорию, дурак, начал выводить, теорию целого поколения. Слушайте, Женя, чем нам с вами время тратить, может, мне стоит и с вашей женой потолковать? Может, что-то сразу прояснится и без этих утомительных сеансов?
– Разговаривайте со мной, – сказал Ермаков.
Деметриос смерил его взглядом.
– С вами так с вами. Садитесь, – сказал он. – Мне тут в голову одна идея пришла. Можем попробовать, если не испугаетесь.
– Что попробовать?
– Гипноз.
– А что это даст?
– В состоянии гипноза то, что скрыто в подсознании, выходит наружу. Даже то, что надежно прячешь от самого себя, боясь вспоминать.
– Я не верю в гипноз.
– А в пришельцев вы верите?
Ермаков усмехнулся.