Благодать
Шрифт:
— Здесь вы должны решить, пойдёте дальше или развернётесь прямо сейчас, — голос Бенедикта звучал глухо. Он подошел к простой сосновой двери с блестящим кругляшом «глазка» в верхней филенке и замер, полуобернувшись к Кате. Девушка приметила старый телефонный аппарат на полочке под мрачно-пятнистой тряпицей, которую для себя определила как гобелен, и проследила взглядом телефонный шнур до самой розетки. Не то чтобы ей от этого стало спокойно – аппарат был покрыт слоем пыли.
— Пошли, — сказала она, решившись, и в изумлении уставилась на свою хватающую пустоту руку – никакой ручки. Не в пример галантному таксисту, Бенедикт не поспешил на выручку. Лишь горло напряг:
—
Дверь приоткрылась – с ковров вкруг неё заструилась пыль. Катя чихнула.
Аленушка оказалась высокой, под метр восемьдесят, женщиной под полтинник, и размалевана была с отчаянием молодящейся потасканной проститутки. Она отошла в сторону, обдав девушку тяжелым ароматом мужского одеколона.
— Ли… то есть, Катя, — сказала девушка и, проходя вперед, едва не споткнулась о расшитые бисером женские тапочки. В комнате не было видно ни клочка обоев или покраски – всюду те же ковры, внахлест друг на друга, даже на потолке. Она не сразу разглядела стол посреди комнаты. Угадайте, чем покрытый. До самого пола… или потолка… Катя почувствовала, как подкатывает тошнота. На бугре стола – обычные шарлатанские атрибуты: стеклянный шар в подставке в виде обнимающей его ладони, черные свечки в гадкого вида канделябре, треснутый белесый череп неведомой зверушки, какие-то склянки, замусоленные карты, брошенные вверх черными рубашками.
— Переться теперь в гору, — с досадой заметила Катя.
— А что вас лично не устраивает? — спросила Аленушка заинтересованно и положила костлявую ладошку ей на плечо. — Не хуже, чем у других.
— И это вы называете офисом? — повернулась Катя к пыхтевшему за плечом Бенедикту. — Тоже мне, работники магической отрасли.
— Интересно, — сказал Бенедикт, — а языком на радио чесать – работа? Польза-то какая от вас?
— А вы? Не, ну это просто смехотворно. Я немедленно ухожу. Да, мысль забавная пришла: налоговиков на вас, что ль, натравить?
— Надо же, — Аленушка захлопала ресницами – на щёки брызнули частички туши. — Ей же добра желаешь.
— А чего ты от этой вертихвостки ожидала? — Бенедикт вскинул руки и развел ими: ничего, мол, не могу поделать – я предупреждал.
— Верти… как… вы меня назвали? — обалдела Катя. Обидеться бы, а ей смешно и одновременно немного грустно: ни один человек за всю ее сознательную жизнь не называл ее этим словом, подразумевающим какую-никакую красоту, дающую полное право вертеть этим самым хвостом без зазрения совести. Но не расцеловать же теперь Бенедикта за этот явно извращенный Катиным воображением комплимент?
— В общем, так, милочка, — О, да меня прям заласкали, — садись в кресло и слушай внимательно.
Катя, каменея, наблюдала за эволюциями пластов ковров на стене, вспучившихся и опавших, и в облаке пыли явивших скомканную груду, осевшую в каком-то подобии кресла с широкой пологой спинкой. Катя брезгливо дотронулась до ворсистой поверхности, готовая мгновенно одернуть руку. Не обнаружив подвоха, уселась – будто в пыльное облако. Она обернулась к парочке, и Аленушка упредила её вопрос:
— Ничего такого. Бенедикт смастерил. Золотые руки у мужика, да и башка соображает. Временами. А со стороны – идиот идиотом. Ладно. К делу.
— Да нет у меня к вам никакого дела, — сказала Катя, однако с места не сдвинулась – надо же повыкобениваться. Покуражиться над шарлатанами – чем не развлечение.
— Беня, выйди, — приказала Аленушка, и тот подчинился, побледнев и как-то словно вытянувшись. Катя вроде старалась устроиться
Аленушка вдруг низко склонилась и так вперилась своими в глаза Кати, что девушка вдруг ощутила себя такой беспомощной и глупой, что оставалось только взмолиться, и она, не в силах произнести вслух, мысленно попыталась соединить обрывки услышанного и прочитанного, и получался какой-то нелепый вздор, тот бессмысленный набор слов и звуков, что только отчаявшемуся может показаться вразумительным. Она запаниковала, поняв, что не может отвести взгляда от этих синих глазищ, глядящих словно сквозь неё, внутрь головы, будто разыскивающих там то, о чем сама Катя не ведает. Она никогда не считала себя особой гипнабельной, да и случая опровергнуть предположение, признаться, не представлялось, а тут вдруг ощутила, как конечности словно ртутью наливаются, язык распухает до невозможности им пошевелить, зубы вот-вот вывалятся из раздувшихся дёсен, мысли путаются, смешиваются, налезают друг на друга, и она цепляется за собственное имя – Лиза? Катя? – повторяя и повторяя то одно, то другое, пока ею не овладевает неуверенность, каково же то, что дано при рождении, и было ли рождение, и не сама ли она есть только имя, оболочка, кружащаяся около другого, такого же пустого звука, и вот она уже видит тучное тело, раскинувшееся бесстыдно в кресле, и над ним склонилась рыжеволосая женская фигура в бирюзовом халате, облепившем напряженную спину так, что видны позвонки и лямки бюстгальтера. Аленушка, догадывается Катя с облегчением, и падает в эту тучную массу в кресле, и она закричала.
— Тихо, маленькая, тихо, хорошенькая, — прошептала Аленушка, обняв прильнувшую к ней, дрожащую, Катю и покачиваясь, будто баюкая дитя, разбуженное кошмаром.
— Что вы со мной сделали? — прошелестели Катины губы. Оцепенение потихоньку сходило с тела, и забившееся учащенно сердце гнало по нему горячие волны крови. Внутренний зуд сводил с ума – казалось, тело – сплошной отёк.
— Да сама ты это сделала, — сказала Аленушка немного распевно, и Катины веки стали наливаться тяжестью. С трудом разлепив их, она вскинула голову – перед глазами замельтешили белесые точки. — Тебя ж так любой может…
— Где ж найти того любого? — сонно спросила Катя.
— Не суждено тебе. Хоть сама и полюбишь. — Словно хлыстом, ожгла словами Аленушка, и Катя вскинулась – Аленушка отпрянула. Перед глазами поплыло, и Катя, качнувшись, вцепилась руками в ковер на стене:
— Это что за предсказюшничество? — попыталась придать голосу гадливость. И, наверное, получилось – на глаза Аленушки навернулись слезы.
— Да пойми ты, помочь хочу, — сказала женщина и перегородила дорогу. Потом схватила Катины руки в свои и быстро, пока девушка не вырвалась, проговорила: — От грибов можешь погибнуть. У тебя ж аллергия. Как там окажешься, даже не прикасайся. Слушай меня, и как бы бредово это ни звучало…
— А почему «как»? — спросила Катя, и вмиг ощутила прилив сил, словно кокон слабости, в котором она находилась, лопнул.
8
Стуча каблучками и остервенело размахивая сумочкой, Катя бежала вверх по Журавлева, стараясь не обращать внимания на резь в боку и жжение в легких. На Садовой остановилась и согнулась, упершись ладонями в дрожащие колени и пытаясь отдышаться. И боялась оглянуться. Она свихнется, если увидит поблизости кого из безумной парочки. Угораздило же. В милицию-полицию не пожалуешься – засмеют, а то и снимут втихую на мобилу да выложат в сеть прикола ради.