Благословенная тьма
Шрифт:
Однако главной проблемой на тот момент ему представлялась вожделенная лошадь. Интересно, сколько заломит за нее местное кулачье? По странному обыкновению, невесть куда уходившему корнями, протодьякон причислял к кулачью всех без исключения сельских жителей – впрочем, беззлобно и даже ласково. Он симпатизировал крестьянству, которое нынче то ли существовало, то ли нет: ясности в этом вопросе не было.
«И очень важно на этой самой лошади не заблудиться, коль скоро у меня не будет сопровождающих», –
В его распоряжении – подробнейшая карта, изготовленная картографами Инквизиции, где есть и Крошкино, и Зуевка, и много чего еще, – впечатление такое, что, куда бы ни направился, будет просто рукой подать. В этом коварство всех карт на свете!
Но уж если леший возьмется за него и затеет кружить по оврагам и балкам…
О лешем протодьякон думал совершенно серьезно. Он-то отлично знал, что никаких аномалий не бывает, есть лишь одно – нечистая сила.
Глава 2
Ляпа-Растяпа
Ляпа-Растяпа, хилый и плюгавый мужичонка лет пятидесяти, в растерянности сидел на лавке и следил за хозяином избы, который доставал из древнего шкафа огромную, уже початую бутыль с мутноватой жидкостью – естественно, самогон. За бутылью последовали стопари, ни разу не мытые за всю свою стеклянную запьянцовскую жизнь. За стопарями – лук, соленые огурцы, домашний хлеб.
Ляпа наблюдал за этими действиями не только растерянно – растерянность его была вызвана другими обстоятельствами, – но и с немалым вожделением.
Он даже облизнулся на стопари и нервно почесал голый подбородок. Борода у Ляпы почти не росла, и лицо у него было бабье, а голос совсем не мужской – не будь у Ляпы многочисленного потомства, его легко можно было бы принять за скопца.
Не то что хозяина хаты!
Сущий медведь, заросший ужасным волосом с головы до ног. Голос рыкающий, ладони лопатой, глазки маленькие, глубоко посаженные, зорко поглядывают из шерсти. Что и говорить – настоящий лесной житель!
Тут тоже выходила ошибка: хозяин был как раз не из местных, человек пришлый. Может быть, он и родился в лесах, а может быть, и нет. Вот уже несколько лет прошло, как он заявился в эти места; пришел один, пешком, с вещмешком. Ни у кого особо не спрашивая, занял пустовавшую избу на окраине села. Коротко назвался ученым из центра, в подробности не вдавался. Сообщил, что немного лекарь и готов при случае оказать посильную помощь.
Его никто и не пытал: места такие, что разный отчаянный люд здесь шастает постоянно. И, большей частью, пропадает бесследно. Изба ничейная, законные владельцы давно перемерли, как и многие в Зуевке, – единственным крупным производителем остался Ляпа-Растяпа; он-то и вытягивал демографию из своей бабы – иссохшей и мрачной, молчаливой особы.
Водились, правда, в Зуевке и другие дети, но их можно было по пальцам пересчитать. А у Ляпы – дым коромыслом, семеро по лавкам, да еще наберется.
Все село молча ждало скорого исчезновения
После него захаживали в Зуевку и другие исследователи, зачастую у него же и останавливавшиеся, но все они бесследно исчезали после первого же или второго посещения тайги.
Никаких научных исследований – в понимании зуевцев – чужак не проводил, только в лес наведывался регулярно и – что удивительно – неизменно возвращался в добром здравии и полном благополучии! Никто не видел у него не то что научного прибора, но даже чего-нибудь, напоминающего такой прибор. Обыкновенный мужичина, медведь. Тем не менее, он столь же непостижимым образом и очень быстро завоевал неоспоримый авторитет.
Он действительно оказался настоящим лекарем: разбирался в болезнях, знал травы; в редкие минуты откровенности и разговорчивости любил побеседовать на религиозные темы и заворачивал иной раз такое, чего никто из местных не в силах был постичь. Церкви в Зуевке не было; сами же зуевцы были весьма далеки от религии, хотя и веровали – вот только сами не до конца постигали, во что именно.
Нечто подобное в смысле беседы намечалось и нынче, и штоф с самогоном был тому верным признаком.
– С чем пожаловал? – пророкотал Павел Ликтор, нависая над невольно съежившимся Ляпой. – С Полинкой что-то стряслось?
Ляпа съежился еще больше: он еще не успел и слова сказать, а Ликтор его раскусил. Ляпа тяжело вздохнул, и от волнения вздох его неожиданно завершился тонким писком. Устыдившись, Ляпа вконец растерялся.
– На, расслабься.
Ляпа с готовностью принял дрожащей рукой стопарь, выдохнул, привычным движением опрокинул в себя самогон и зажмурился; лицо его страдальчески скривилось. Хозяин сунул ему краюху хлеба с салом:
– Подыши.
Гость схватил хлеб, раздувая ноздри, понюхал, откусил небольшой кусочек, вдумчиво зажевал.
Ликтор тоже выпил; в его лице не возникло никаких изменений. Он бросил в бороду малосольный огурец и звучно захрустел.
– Ну? Я еще раз спрашиваю – с Полинкой неладно?
Ляпа скорбно кивнул. Отрицать бесполезно. Да и к чему? Ведь он сам пришел за советом – не знал только, с чего начать.
– Что с ней? Ушла, небось?
Ляпа взглянул на Ликтора; нескрываемый ужас в его глазах мешался с подозрением:
– Откуда знаешь? Может, видел ее?
Хозяин в ответ покачал головой:
– Нет. Да мне ведь не нужно видеть, я и так знаю.
Самогон чудодейственным током растекся по жилам Ляпы, и его напряжение немного спало; он осмелел, расправил плечи.
– Чудной ты человек, Павел. Что ты знаешь? Откуда? Ты здесь всего несколько лет и с Полинкой едва ли двумя словами перекинулся, а все о ней знаешь… Читаешь в душе, будто в книге…
Ликтор усмехнулся, пренебрежительно махнул рукой: