Бледный
Шрифт:
Абсолютную.
У него нет угла.
После детского дома он отслужил и сразу же пошел в институт, а тут вдруг «ельцилюция» — бардак в стране. Жил в общежитии, потому что никак не мог найти время оформить подмосковную жилплощадь — в Чехове, в Дмитрове, в Одинцове. Что он, студент девяностых, имел общего с хлынувшими в народ ваучерами, казино, компьютерами, бандитами, жаждой наживы, приобретательством, суетой, рекламой? Как он, живя в Москве с её фантастической атмосферой, манившей к роскоши, к миллионам, к счастью, мог выбить квартиру у наглой, жадной, тащившей все в свой карман бюрократии? Этому не учил вуз, выпускников которого готовили для перспективной сферы — банковской. Тогда каждый день совершались чудеса, каждый день появлялись кумиры, фирмы с громкими именами; двадцатилетние делались миллионщиками, и портреты их тиражировали СМИ. Всё наполнялось духом
У перекрёстка, в трёх километрах от дома и в двенадцати от Москвы, у того самого перекрёстка, где вчера совершилась трагедия, а сегодня ходили люди и ездили иномарки, он углядел вдруг деву. Она расспрашивала о чем-то прохожих, бросаясь на них с вопросами, как интервьюер. Бархатные штаны до икр, туфли, жилет поверх майки, бледные руки с плакатом и другой плакат — на спине. Взор блуждает, волосы длинные, вытянутое, чуть лошадиное лицо… Человек-реклама. Что у ней на картонках, издали не прочесть. Лет тридцать, голос — контральто… Дева наткнулась на его взгляд, и он немедленно дал газ. Но — вспыхнул красный. Тормозя, чуял: дева следит за ним. Маргиналов он опасался. У него не было главного средства защиты от них — самодовольства и убеждённости в правильности собственной жизни. Он чувствовал: параллельный мир, о котором твердила фантастика, — не что иное, как эти люди с их тягой к анормальному и отвергаемому. Он знал, что его путь — не истинней их неприглядной веры. Он допускал, что запросто может выпасть, в силу каких-нибудь обстоятельств, из банковских сфер в бомжовые.
Тронув влево, как только светофор позволил, он видел, что дева провожает его взглядом.
— Катя… — Он повернулся к дочери, собираясь выяснить, где она видела его с девушкой. Прямо спросить — нельзя, поэтому он искал маневр. Понял, что нужно спешить: милиция, собрав факты, вновь вызовет его выяснять. Знает ли он такую-то? Где сошлись? Как расстались? Он, невиновный, должен будет открыться. Он бы и сделал так. Но как это интерпретируют? «Чистых» фактов не бывает. Всякий факт преднамерен. А судьи кто? Кассирша, которой он платил за презервативы? Уже одно то, что его связали с жертвой, указывает: его выдали.
Кто?
Что этот «кто» наврал?
Видели их в магазине? Или в машине?
Или когда он держал на её ногах руку? Этот факт будет трактован, понял Девяткин. Именно на этом факте можно построить дело. Интим припишут — и нафантазируют. А реакция Лены, когда огласят улики в виде его следов на мёртвом теле? Интим породит гипотезу шантажа и так далее, до убийства. Он родственник олигарха, стало быть, дело выгодно прокурорам, судьям, сыщикам, адвокатам не только в смысле пиара, но и финансово. Уже и следователь наседал, предвкушая взятку за то, чтоб найти и учесть смягчающие мотивы.
— Катя, — сказал Девяткин, — вы были вчера в Москве?
— Of course, — изощрялась дочь.
— Где?
— Пап, в паре бутиков, потом дед купил компьютерную игру, потом к дяде Владу ездили на Солянку в фирму, потом ресторан, десерт. Потом Макдональдс, все не хотели, а я хотела, я кофеёк пила. Круто! Мама с дядей Серёжей и с тётей Дашей тоже там были, мы сидели, а дед с дядей Владом ездили по делам. Мне подарил… — дочь протянула руку с «Ролексом» на запястье, — дядя Серёжа. Я понимаю, что это дорого. Обещаю, пап, не разбить… Дядя Серёжа, пап, из Америки. Потом ездили… Да что тебе, папа, сказать? — Дочь
— Это ж надо! — вскрикнула та шутливо. — Не за один год — за десять, Катя.
— Тоня, ты бедная? Плохо.
— Катя! — пресёк Девяткин. — Ну, — поинтересовался, — и вы что ж… ехали из Москвы?
— Ехали. Кто, пап, та ногастая была в «Форде»?
«Видела!» — понял Девяткин. Он не осмелился уточнять, видела дочь «ногастую», или руку его на «ногастой», или всё вместе. Незачем, чтоб Тоня знала: как она ни проста, слух разносит, в первую очередь, персонал. К тому же ему стыдно… Незачем заострять внимание на потребности мужчины класть руку на ноги женщины. Лучше не вспоминать вообще этот случай, пусть позабудется.
— Пап, кто?
— Знакомая, — соврал он. — Вы, Тоня, как, довольны? — он совершил манёвр.
— Чем, Пётр Игнатьич?
— Нынешним статус кво, — усложнил он, гадая, что она скажет.
— «Кво»? Невдомёк мне… «Кво»… Это ж ум у вас, Пётр Игнатьич! Вы образованный. А мы только полы…
— Тоня, приятно рядом с папой сидеть? — завела дочь. — Если б ты ногастая была, как та! Но ты отстой… Ужас! Думают, что ты папе жена! Ужас! Ужас! — Дочь театрально прикрылась. — Сиди пока… Но я вырасту и вперёд сяду, а ты будешь сзади.
— Катя! — сказал Девяткин. Он сознавал, что дочку всегда бесило присутствие около отца чужих женщин. Это она мстит ему, не Тоне. А значит, тема «ногастой» ещё не раз всплывёт.
— Попрошу тебя, Тоня, — произнёс он, — молчать об услышанном. Не хочу жестокую мою дочь учить, как вести себя… А проблему с временной регистрацией мы решим. В милиции спрашивали как раз об этом, — врал он.
Было противно лгать. Выслушав благодарность, он смолк.
У следующего перекрёстка, ближе к Москве, за рядом огромных богатых вилл они опять свернули. Дорога вилась через лес, обогнула пруды в тумане, затем пошла в горку, мимо обшарпанных сельских изб. Сосны перемежались крышами и заборами, в траве белели куры. Следующий изгиб вывел в поле с посёлком, на другом конце стояли редкие огромные виллы, неразличимые в тумане. На заставе, в начале дороги, ведущей в туман, «Форд» задержался, и постовые, проверив пропуск, подняли шлагбаум.
— Должны узнавать! — сказала дочь. — Деда все узнают заранее! Вырасту — будут все меня узнавать!
— Храбрая дивчина! — смеялась Тоня.
— Я, Тоня, леди, — вздохнула дочь.
Виллы здешние не отгораживались стенами. Удалённые друг от друга, они свободно стояли то на лугах, то в парках.
Тестев дом был заслонён от дороги решёткой и можжевельниками. Въездной пост, поприветствовав их, распахнул ворота; ещё метров триста по розовой полосе внедрялись они в туман. Справа был сад, слева — пруд и лужайка для гольфа; выскочили и понеслись рядом холеные борзые. Перед трехэтажным с мансардами дворцом раскинулись клумбы. Цоколь был из гранита, выше рустической облицовкой шел фасад, сплошь розовый. Стёкла в розовых переплётах. С розовых черепиц капало, по углам — башни. «Форд» заехал на пандус, где давно, судя по влажным стёклам, ждал белоснежный, длинный, как и положено, таун-кар. Швейцары бежали к ним открыть дверцы. Дочь вылезала с помпой. Девяткин отказывался сознавать, что это чванное существо с язвительным языком — его дочь. Он сказал ей вслед.
— Дедушка привезёт тебя.
Девочка, шествовавшая к полукруглой лестнице, вдруг обернулась и, забыв, что играла в леди, кинулась к нему:
— Останься! Мы с тобой нигде не были. Ты работаешь, а потом у тебя дела. Подожди! Уроки кончатся, и мы поедем, маму возьмём. Куда-нибудь, пап! Куда-нибудь!
— Честно? — спросил он.
— Ну, пап!!!
— Ладно.
Он не хотел одиночества, но Лена спала, а с дочерью он, действительно, общался редко, в будни работал, по выходным же всегда уступал её деду. Того, что давал ей дед, Девяткин дать не мог. Дед с ней летал в Париж, в Грецию. Состязаться с ним не было средств. Да и сама дочь, хоть и твердила, что хочет быть с отцом, вмиг меняла решение, если дед предлагал прогуляться верхом на панде или лететь на ужин с Ди Каприо. В замке устроил комнату для внучки — она спала под балдахином и ела на серебре. Сейчас просит забрать её и льёт слёзы — а через час расхочет. Но Девяткин ей обещал. Он влез в «Форд», чтобы там её ждать, — не хотелось контактов с тестем. Вышел дворецкий, позвал его. Отказавшись, он продолжал сидеть, наблюдая, как из-за служб вдали — нескольких длинных зданий — выехал верховой в белом костюме. Узнал Влада, дядю Кати и брата Лены.