Бледный
Шрифт:
Тесть стоял, не находя слов, прежде чем выдавить:
— Идиот… Я все сделаю, чтобы дочь развелась с тобой. Надо будет, я тебя…
— Во имя нормы? — хмыкнул Девяткин. — Ради порядка? Вы и пытались. Я ведь под следствием. Меня вызовут вновь. Откуда они узнали? Кто, как не вы, донёс, что я подвёз сбитую? Но, знаете, с точки зрения смерти, всё — ерунда. Я понял. Вы тоже… при смерти вы забудете суету… И… вдруг ещё при вас, Федор Иванович, ваш порядок и ваши ценности рухнут? Все, до мельчайших? Были — и нет?
Тесть сказал, выходя в холл:
— Объявлю их в розыск. Завтра… если ты мне не скажешь, где они, я с тобой по-другому…
— Вы присылайте всё, что нужно к юбилею, Фёдор Иванович, — закончил Девяткин. — Будет всё классно.
Подавленный тесть вместе с качками ушёл.
Девяткин допивал чай, гадая, откуда вдруг из него всё это так кстати вылезло. Молчи он, в страхе потея, тесть бы обшарил дом — в лучшем случае, обошёл бы его целенаправленно сверху донизу и, возможно, что-нибудь бы нашёл…
Сотовый не звонил, Девяткин не реагировал. Он опоздал в банк, явно названивают оттуда…
Что, впрочем, банк? При чём тут банк? Всё сгинет, как сгинули банки Медичи, иудеев и финикийцев. Всё сгинет, если уже сейчас все — горничные, рабочие, что роют землю, тесть и сам он — не живы. Живы лишь относительно, раз сгинут. Живы все относительно августа сего года — и мёртвы для августа, скажем, две тысячи девяностого года. Мало того, живы лишь относительно выдуманных дат.
То есть они все и сам он живы не абсолютно.
Мысль потрясла его. Он смотрел в окно, а за стёклами мелькал клоун, которого не могло там быть, — боковым зрением отмечая этот факт, Девяткин не желал смотреть. Знал, что, пойди он сейчас в спальню, — клоун будет виден и там, как будет виден из ванной, и из гостиной, и с чердака, хотя это против законов физики, хотя не может привязанная вещь маячить сразу во всех окнах. Как невозможно, чтобы газ в этом клоуне прибывал…
Но по каким законам физики мирный Девяткин, банковский служащий, в один день убивает жену и дочь?
Подумав, что ночью страшно, а сейчас — нет, он вытащил из набора самый длинный нож и вышел через гараж.
Розы цвели, мусора в них прибыло: появился клок бархата, свежий, не истрепанный. Кто-то, видимо, зацепился ночью, ибо при свете стоило бы выдираться так отчаянно? Многий сор был старым — но многий и свежим, не только бархатный клочок. Хаос роз увенчивался вверху клоуном, истёртые краски на его пластике как бы проявились — особенно красный глаз, раньше вялый, а нынче агрессивно-пронзительный. Клоун похож был на астронавта в скафандре, украшенном узором странных пиктограмм. Оглядев пятно на плитах, которое не смыл слабый дождь, Девяткин, как и тогда, во вторник, влез на бордюр. И, как тогда, услышал шаги и соскочил.
— Чёрт! — вскрикнул он, опускаясь на бордюр в слезах. — Я мог… — Он показал нож. — …Мог…
— Пётр Игнатьич! — всплеснула руками Тоня. — Да я к вам просто… Я в спальне закончила, как велели, всё заперла, вам ключ несу… Извиняюсь! Я и сама боюсь, как кто рядом, а я не знаю… Боже ж мой! — Она села на корточки, чтобы передником смахнуть ему слёзы.
— Чёрт, Тоня, чёрт!! — всхлипывал он.
— Та не плачьте… — пропела она по-бабьи.
— Не знаешь ты ничего! — Он уткнулся в её плечо.
— Кто ж знает, кроме как Бог. — Она гладила его голову.
— Тоня, — всхлипывал он, — останься… я заплачу…
— Останусь… Но вы позвоните Леночке Фёдоровне, чтоб знала. А то приедет — я у вас в доме… Сплетни и так идут.
— Но… я… Конечно! — Он отстранился и вытер щёки. — Я позвоню ей… Ты приготовь себе спать в гостиной.
— Пётр Игнатьич, эти… в окне уже…
— Сделайте! — подхватил он. — И… мне пора.
Тоня удержала его.
— Пётр Игнатьич, сплетня будет… Надо в дом, глаз промыть, чтоб они это бачили.
— Верно…
В кухне он мылся. Тоня громко, чтоб все слышали, причитала насчёт шипа розы, вдруг отлетевшего «в очи Петру Игнатьичу». Он рад был её уловкам, понимая, что отыскал союзника.
— Тоня, в Катиной спальне тоже, — попросил он, — прибери.
— Велите, чтоб я вам ужин! — Тоня шептала.
— Да, Тоня, ужин! — он повторил в открытую дверь горничным. — Уберёшь, и — ужин… И распакуй груз в холле, завтра начнут с утра… к юбилею… Чтобы добросовестно, Тоня!
Та, оглядевшись, чмокнула его вдруг и смущенно отошла.
Охранник сказал, чтоб он шёл к Левитской, если та появится. Девяткин, кивнув, удалился к себе, вынул купленную в баре водку и у окна стал пить. В тумане внизу ползли машины. Ждал у обочины «Форд», брошенный им вчера… но, может, день назад или век, он не ручался. Добирался он на такси и в пробке, но не замечая времени. Да оно и сейчас отсутствовало, как отсутствовала и боль. Он знал причину. Тоня в нём породила радость. Он знал, что есть кто-то, кто ему верен. Ведь и за деньги верности не найти, так как на любые деньги есть деньги большие. Но он чувствовал: Тоня верна ему не за деньги. Он Тоне нравился. Он тоже выделял её. В ней были чуткость, и деликатность, и стойкость. Он был уверен, что, расскажи ей, Тоня бы поняла… Конечно, он не расскажет, ибо нет смысла, — но в трагическом одиночестве между Сциллой убийств и Харибдой зоны у него есть теперь, с кем просто. Он даже, кажется, Тоню чуть и любил — как последний подарок жизни.
Оборвав связи с миром, он ощутил покой.
Он выбыл из мира не только внешне, но и внутренне.
Он не старался в мире остаться. Не цеплялся за мир, который его отторгал.
И сила, утекавшая из него прежде по тысячам, миллионам каналов, больше не текла. Она в нём скапливалась и, не имея выхода в мир, вырвалась в хаос.
Он стал катализатором хаоса.
За окном сорвались с силовых жил съёмники троллейбуса, реклама известной фирмы вспыхнула, дама на тротуаре рухнула, и из сумки раскатились яблоки, «Форд» Девяткина и другие машины провалились вместе с асфальтом. В окно вдруг врезался голубь, оставив след, на башню вдали стал падать вертолёт, чего, впрочем, не было видно из-за тумана, но пол тряхнуло. Он выпрямился, упёршись в стену, чувствуя, что покой исчез, и вновь он мучается. Выпил водки и опять сел, упёр лоб в нижнюю часть ладоней. Вспомнил, что Кастальская говорила о его мощи. И понял, что опять пережил состояние, как тогда с Мариной, когда он положил ей на ноги руку, после чего она двинулась навстречу смерти… Он не верил, что стал причиной всего этого: троллейбус врезался в магазин, реклама сгорела, дама лежала среди яблок, у провала с машинами собралась толпа, вертолёт упал. Если бы он и поверил, что в нём такие силы, все равно бы не понял, к чему этот дар. Ему он был не менее опасен, чем другим: ведь если всё рушится, — то и он. Голубь, не будь стекла, мог ударить ему в глаз, толчок вертолета и его качнул, а, сиди он в «Форде», карабкался бы сейчас из ямы. Зачем он хочет одного, а дар толкает к другому?