Блеф
Шрифт:
Слова Арахиса утонули в громе приветственных криков. Вся толпа в едином порыве вскинула кулаки к небу. И на сцену решительным шагом вышел шайтан.
Миша узнала тех, кто был рядом с ним. Доктор Тахион, в одежде вызывающе ярких цветов. Хирам Уорчестер, огромный и тучный. Человек по прозвищу Карнифик, окинувший толпу таким взглядом, что ей сразу захотелось спрятаться. Позади сенатора стояла женщина. Но это была не Сара, которая так часто являлась ей в видениях, с которой она разговаривала в Дамаске. Значит, Эллен, его жена.
Хартманн покачал головой, беспомощно улыбаясь и глядя
– Хартманн! Хартманн! Хартманн!
Он снова улыбнулся, покачал головой, будто не веря своим глазам и ушам, а затем подошел к выстроившимся в ряд микрофонам. Его голос был низким и ровным, полным сочувствия к тем, кто стоял перед ним. Этот голос напомнил Мише ее брата. Когда звучал такой голос, все сказанное начинало казаться правдой.
– Вы просто чудесные люди, – сказал он.
В ответ они завыли так, что Миша едва не оглохла. Джокеры напирали, стремясь подойти ближе к сцене, и людская волна понесла Мишу и Арахиса вперед. Крики и скандирование длились еще с минуту, пока Хартманн снова не поднял руки, и толпа начала стихать, лишь возбужденно перешептываясь.
– Я не собираюсь тут читать вам речи, такие, какие можно было бы ожидать от политика, подобного мне, – наконец сказал он. – Я долго был в отъезде, и, честно говоря, то, что я увидел по всему миру, меня сильно обеспокоило. А особенно я забеспокоился, когда вернулся домой и увидел здесь те же самые фанатизм, нетерпимость и бесчеловечность, что и во всем остальном мире. Пора прекращать играть в вежливость и политику и начать последовательную, безопасную для всех политику вежливости. Времена нынче вовсе не безопасные и вежливые, а совсем опасные.
Он прервался, чтобы сделать вдох, и звук громовым шорохом отозвался в динамиках.
– Почти одиннадцать лет назад я тоже стоял на газоне Рузвельт-Парка и совершил «политическую ошибку». За прошедшие годы я много думал о том дне, и клянусь перед Богом, что мне еще не удалось понять, почему я должен о ней сожалеть.
– В тот день я видел перед собой бессмысленное и неприкрытое насилие. Видел ненависть и предрассудки, бьющие через край, и потерял самообладание. Я это сделал.
Последние слова Хартманн выкрикнул, и джокеры ответили ему одобрительными криками. Он подождал, пока они снова не успокоятся, и продолжил с горечью и печалью в голосе:
– Есть другие маски, не те, которые Джокертаун прославил. Есть маска, которая скрывает куда большее уродство, чем любое из порожденных вирусом Дикой Карты. За ней скрывается зараза, присущая лишь человеку, и я слышал ее голос в трущобах Рио, в краалях Южной Африки, в пустынях Сирии, в Азии, Европе и Америке. Это мощный и уверенный голос, увещевающий, который говорит ненавидящим, что они имеют право ненавидеть. Голос, проповедующий, что любой отличающийся является низшим.
Услышав акцент на последнее слово, толпа снова завыла, будто огромный зверь. Это был вой отчаяния, от которого Миша задрожала. Его слова перекликались с видениями, и очень неприятным образом. Она снова будто ощутила ногти, вцепившиеся в ее лицо. Глянув вправо, Миша увидела, что Арахис вытянулся вперед, вместе со всеми, а его рот открыт в крике одобрения.
– Я не могу позволить, чтобы это случилось, – продолжил Хартманн. Его голос стал громче, речь – быстрее, он менялся вместе с настроением слушателей.
– Я просто не могу смотреть равнодушно, видя, что я могу что-то сделать. Я слишком многое увидел. Я слишком часто слышал этот предательский голос ненависти, и более не могу терпеть его. Я все чаще злился, желая сорвать эту маску, обнажить скрывающееся под ней уродство. Уродство ненависти. Состояние, в котором находятся эта страна и весь мир, беспокоит меня. И есть лишь единственный способ справиться с этим.
Он снова сделал паузу, дожидаясь, пока все слушатели в парке не затаят дыхание в ожидании. Миша задрожала. Видение от Аллаха. Он говорит, как в видении от Аллаха.
– Именно сегодня я оставил мое место в Сенате и пост председателя СКИПВТ. Я сделал это, чтобы целиком отдать себя новому делу, такому, в котором мне потребуется и ваша помощь. И теперь я официально заявляю о своем намерении баллотироваться в президенты от Демократической партии на выборах 1988 года.
Его последние слова потонули в немыслимом громе аплодисментов. Миша уже не видела Хартманна, людское море заслонило его лесом поднятых рук и плакатов. Она не думала, что шум может оказаться настолько громким. Аплодисменты и радостные крики оглушили ее, заставив прижать руки к ушам. Снова начали скандировать имя Хартманна, и каждый раз джокеры выбрасывали вверх сжатые кулаки в такт.
– Хартманн! Хартманн!
Ад сделался особенно шумным и хаотичным, и в гуще всеобщей радости ее ненависть померкла. Стоящий рядом Арахис скандировал и кричал вместе со всеми, и она посмотрела на него со смесью отчаяния и отвращения.
Аллах, он так силен. Сильнее, чем Нур. Укажи же мне правильный путь. Скаже мне, что моя вера будет вознаграждена.
Но видения, в ответ на ее мольбу, не было. Лишь звериные голоса джокеров и шайтан, купающийся в их восхищении. По крайней мере, все началось. Вечером. Вечером они встретятся и решат, как лучше уничтожить этого дьявола.
Поляков должен был прийти на склад последним.
Это злило Гимли. Скверно уже то, что он не мог доверять никому из старых членов ДСО Нью-Йорка. Что ему пришлось почти две недели терпеть Мишу, сдерживая ее неприязнь к джокерам. Что тузы, работающие на Министерство юстиции под началом Хартманна, рыскали по Джокертауну, ища его. Что подстрекательские речи Барнетта делали любого джокера добычей для банд натуралов. Что постоянные сражения между теневыми властителями города превратили улицы в место, где любой мог стать жертвой.