Блистающие облака
Шрифт:
Когда вышли от доктора, дождь прошел, и земля шуршала, впитывая воду.
Окраинная ночь была безветренна, с огородов пахло зеленью. Подошел прямо из степи пустой вагон трамвая.
На следующий день на Австрийском пляже Берг вел себя странно,- помреж даже обиделся. Он не обратил никакого внимания на киноартистов, лишь мельком пробежал по ним взглядом и углубился в домино. Он путал, проигрывал и часто ходил к ларьку покупать "за проигрыш" пшенку, квас и папиросы. У стойки была толчея. Берг вздрагивал, когда холодное тело соседа или соседки в мокром купальном костюме прикасалось к нему, и с легкой
– Как вы сказали вчера, - вивисектор?
– Вот именно.
– Ага,- пробормотал удовлетворенно Берг. Два следующих дня шел дождь, было тепло и пасмурно, и в плане поисков произошла заминка: на пляжах не было ни души. Берг пропадал в городе, узнавал, обдумывал, был донельзя рассеян. Ночью он плохо спал,- мешал Обручев, читавший до рассвета Марселя Пруста.
На вторую ночь Берг окликнул Обручева:
– Здесь очевидное недоразумение. Мы пошли по ложному следу. Но это дело я доведу до конца.
– Какое дело?
– С больной. Я был у доктора. Он говорит, что болезнь излечима. Это не сумасшествие, а нервное расстройство. Надо устранить причину.
– А вы ее знаете?
– Кое-что знаю.
– Зачем вы путаетесь в эту историю?
– Много свободного времени.
– Хорошее основание, чтобы лезть в чужие дела.- Обручев сердито зашелестел страницами.
Берг рассказал Обручеву, что разыскал младшего помощника Левшина и успел даже сдружиться с ним. Левшин был коренастый и черный человек, ругатель и не дурак выпить. Угрюмостью он прикрывал застенчивость. Знакомство с Левшиным было выполнено просто,- Берг пришел на "Перекоп" в качестве сотрудника морской московской газеты "Вахта", показал удостоверение, взял беседу о последнем рейсе в Александрию, с парохода пошел с Левшиным в бар, выпили пива, потом зашли в рулетку и сыграли в "пти шво".
– Завтра, если хотите, пойдем в "Уголок моряка", там у меня назначена встреча с Левшиным,- предложил Берг.
– Ну ладно,- неохотно согласился Обручев.
В "Уголке моряка" курили, но воздух был чистый, морской. Дым медленно выползал в окна,- с улицы могло показаться, что в "Уголке" начался тихий табачный пожар. Левшин сидел за столиком с седоусым сердитым человечком в потертом кителе. Берг поморщился,- дело затягивалось.
– Капитан Кузнецов,-представил старика Левшин. Старичок сунул каждому крепкую лапку. Несмотря на сердитость свою, он был словоохотлив.
– Вы не комсомолец?
– спросил он Берга.
– Нет, вышел из этого возраста.
– Боюсь комсомольцев.
Левшин захохотал, поперхнулся кофе.
– Один комсомолец меня до того довел,- видеть их не могу.
И фамилия у него, знаете, такая противная - Бузенко. Он юнгой у меня плавал на "Виктории". Изволили, должно быть, видеть - паровая шаланда. Мачты в гнездах качаются, на ходу играет, течет,- одно счастье, что машины работают. Я на "Виктории" пять лет плавал, теперь вот в отставке.
В двадцатом году мы в Евпатории грузили казенную соль. Днем грузили для государства, ночью - для себя. Полный форпик солью набили. То время, знаете, какое было, идешь в рейс, а тебе дают в паек дюжину пуговиц и коробку синьки - вот и вертись! Погрузили, пошли.
"Вот, говорит, они (это я, значит) совместно с командой воруют народную соль. В форпик пудов пятьдесят наклали".
"Веди, говорят, показывай". Веду, а у самого ноги дрожат. Открываю форпик - и что же вы думаете,- пусто!
.. ..Кузнецов вытаращил табачные глазки, захохотал и развел руками.
– Пусто! По полу только соленая жижица плавает. А в борту у пола дыра в фут диаметром. Она, знаете, "Виктория" моя, проржавела, якорь сбоку висел, в дороге прихватила свежая погода,-якорь мотался, мотался и пробил эту самую дыру. Соль всю начисто смыло. И жалко, и рад.
"Вот, говорю, какой ты, Бузенко, подлюга, на товарищей и на своего командира ложно донес!"
Ушли особисты, а Бузенко говорит: "Вы разоряйтесь не очень сильно, потому я комсомолец". Но, однако, притих.
Решил, я его сплавить. Только как? Ядовитый народ и опасный. Идем мы в Мариуполь. Штормуем. Смотрим - в проливе треплется дубок, на полмачты поднят стул,- это у них, пацанов, вместо флага, обозначает сигнал бедствия. Подходим. Они, дураки, наклали полную палубу мешков с ячменем,- их, естественно, заливает. А у меня команда - бандиты. Мои ребята кричат: "Даешь половину ячки, тогда будем спасать!" Те кричат: "Даешь, растудыть вас в три господа!"
Взяли их на буксир, поволокли. Погода к вечеру стихла,- в море половину мешков и перегрузили. А Бузенко я послал на дубок: иди, говорю, будь там вместо шкипера, следи за порядком.
Под Мариуполем дубок отпустили,- уж очень они взмолились,- им в Ахтары было надо. Перед тем составили акт, заставили шкипера подписать. В акте указано, что особое геройство при спасении гибнущего дубка выказал юнга Бузенко. В Мариуполе я акт - в управление порта, копию - в союз, при акте бумагу.
В ней пишу: "Ввиду особого геройства Бузенко и выдающихся заслуг ходатайствую о назначении его матросом на пассажирский пароход Крымско-Кавказской линии".
Повеселели все. Ясно - уберут Бузенко. У нас героев любят. Проходит три дня,- на четвертый бежит ко мне Бузенко, рожа как самовар. "Отличили, говорит, Петр Егорыч". Я даже перекрестился. "Куда ж тебя теперь?" А он, понимаете, вынимает часы и кидает на стол. А на часах выгравировано: "Юнге Бузенко от Мариупольского районного комитета водников за спасение погибающих".
Тьфу! Будь ты проклят. Остался.
Но я жду случая. Идем в Одессу, прошли уже Большой маяк, вдруг слышу Бузенко ревет на палубе: "Мина с правого борта". Я даже вспотел, выскочил на мостик. Стали удирать. Действительно, близко плывет какая-то штуковина. Посмотрел в бинокль - бревно! Но я молчу,- пусть их думают, что мина. Пришли в Одессу. Я моментально рапорт начальнику порта и копию в союз. "Доношу, мол, что лишь благодаря исключительной бдительности матроса Бузенко (он у меня матросом уже заделался) было избегнуто столкновение с миной и гибель судна. Ходатайствую о переводе Бузенко, ввиду выдающихся заслуг, матросом первой статьи на пассажирский пароход Крымско-Кавказской линии".