Ближе к истине
Шрифт:
Именно таким способом были запеленгованы две мины в ночь с 12–го на 13–е сентября на акватории порта между Импортным пирсом и Восточным молом.
«И как только выяснилось место постановки мин, — пишет Г. Н. Холостяков, — старший лейтенант Богачек загорелся стремлением их разоружить».
Но прежде надо их поднять со дна моря.
«Мы вместе, — пишет далее Холостяков, — отправились в базовую команду водолазов. Приказав водолазам построиться, я объяснил задачу: надо найти на дне мину и надежно обвязать ее пеньковым тросом. Дальнейшее водолаза не касалось. Предупредив, что устройство мины неизвестно и возможны любые неожиданности,
— Добровольцы, шаг вперед!
Шагнули все. Тогда я сказал:
— Комсомольцы, шаг вперед!
И опять шагнули все. И те, кто явно уже некомсомольского возраста.
— Все комсомольцы? — удивился я.
— Я не комсомолец, — смущенно ответил один, — но у меня опыт…»
Это было 13 сентября.
А перед этим, вечером 12–го, отец пришел со службы поздно. Уставший и даже, вроде, осунувшийся. Обычно молчаливый и недоступный, в этот вечер он был мягок и задумчив. Ел без аппетита. После ужина собрался было выйти на крылечко покурить, и тут случилась воздушная тревога. Противно взвыли сирены, к ним тотчас присоединились разноголосые фабричные, заводские и паровозные гудки. Эта жуткая какофония звуков до сих пор сидит внутри меня этаким ядовитым нерастворившимся комом. Мы — бабушка Катя, мама, старшая сестра Валя с братишкой на руках поспешили в бомбоубежище. По небу уже суетливо шарили лучи прожекторов, зенитки взахлеб палили, оглушая треском, озаряя ночь короткими заполошными вспышками. Из-за гор наплывал рев воздушной армады, невидимой в ночном небе. Лучи прожекторов, хаотично скользя по небу, высвечивали для зенитчиков цели. Мы, подгоняемые нарастающим визгом летящих уже бомб, горохом сыпались в зев бомбоубежища.
Немцы давно уже «охотились» на зенитную батарею на Черепашке — она первая встречала их огнем. Но прицельно пробомбить ее им не удавалось — уж больно «кусачая» была эта батарея. Кстати, на ней была женская обслуга. Одни девушки! Они так быстро изготавливались к стрельбе, что немецкие летчики не успевали зайти на бомбометание. Сыпали куда зря, и скорей на разворот. Бомбы доставались нам, жившим вокруг Черепашки.
Отец всегда спускался в бомбоубежище последним. Поражая меня спокойствием и бесстрашием. Потом высовывался то и дело, посматривал — не упала ли во двор или в дом «зажигалка».
В этот налет, в ночь с 12–го на 13–е, он вообще остался в доме. Было светло как днем — все подножие гор было усыпано зажигательными бомбами. И всякую секунду можно было ожидать огненный гостинец в дом. Это была кошмарная ночь. Мы до утра просидели в укрытии. Без сна. Утром только уснули.
Наступило 13–е.
Сквозь сон слышу — меня кто-то теребит. Открываю глаза — отец. «Вставай, сынок. Я ухожу».
Я очень удивился: никогда прежде, уходя на работу, он не будил нас, чтоб попрощаться. И вообще он был довольно суров с нами. А тут!..
Я встал нехотя, вылез следом за ним из бомбоубежища. Солнце еще за домом, но во дворе ослепительно светло и как-то радостно. Отец приобнял меня за плечи, мы пошли к калитке.
— Проводи меня немного, — сказал он. — Поговорить надо… — И оглянулся на дом. На крылечке стояли мама и сестренка. Какие-то встревоженные. Мы спустились на шоссейную дорогу: я впереди, отец следом, легонько подталкивал меня в лопатки. Я терялся в догадках, не понимая, что случилось.
— Вчера вызывал меня командир отряда, — заговорил отец доверительно, — сказал, что к нам приедет вице — адмирал Холостяков. Важная работа
Отец некоторое время смотрел на меня снисходительно — насмешливо. Потрепал по голове, наклонился и поцеловал в лоб. Меня бросило в жар — такой нежности от него я еще не знавал. Он оглянулся на дом. На спуске тропинки от дома стояли мама и сестренка. Он коротко махнул им рукой. Мне сказал:
— А подрастешь — поступай в комсомол…
И пошел, сунув руки в карманы. (Такая у него привычка). Высокий, стройный и… какой-то уставший. А до меня медленно, как сквозь вату, доходило — он со мной прощался на всякий случай!..
Вечером он пришел с работы немного раньше обычного. И явно навеселе. Не раздеваясь, взял на руки братиш-
из
ку, потискал его, меня потрепал по голове. Живо разделся, сел к столу и долго с аппетитом ел. Мы смотрели на него всей семьей и чего-то ждали. Но ничего не дождались. Просто в этот вечер мы легли раньше спать.
Мне почему-то не спалось, хотя предыдущую ночь мы почти не спали. Я слышал, как папа что-то рассказывал маме вполголоса. Улавливал отдельные слова: «Вице — адмирал», «командир отряда», что-то про комсомол и «завтра еще одну…», «Да ничего страшного. Мое дело застропить…», «минеры…»
В эту ночь, с 13–го на 14–е, не было воздушной тревоги. Будто немец утомился нас испытывать. Мы все хорошо выспались. Утром я снова провожал отца. У него было хорошее настроение, и он сказал мне приятные, но какие-то непонятные слова: «Ты везучий…»
Хоть и несчастливое число 13, но в тот день все у них обошлось: мину удачно застропили, подняли, отбуксировали на Суджукскую косу и там разрядили. Богачек с Лишневским. А вот 14–го!..
Именно 14–го я поспешал с портфельчиком из школы домой; прятался под чьим-то забором. А рванула не бомба, а мина. И не стало двух замечательных офицеров Черноморского флота — С. И. Богачека и Б. Т. Лишневского.
Эхо взрыва этой мины докатилось до Москвы, откуда внимательно следили за всем, что происходит в стране И. В. Сталин и его команда, как теперь говорят. В «Правде» появилась большая подвальная статья о подвиге флагманов Черноморского флота С. И. Богачека и Б. Т. Лишневского. Упомянули капитан — лейтенанта Малова и водолаза Новороссийского ЭПРОНа Ротова Семена Петровича. Беспартийного.
Прочитав слово «беспартийный», отец усмехнулся легонько, взглянул на меня:
— Вишь — беспартийный! Вроде упрека…
Мама недоуменно взглянула на него. А мы поняли друг друга с отцом. И это меня приподняло в собственных глазах.
Город медленно и трудно поднимался из руин. А Цемесская бухта, заваленная обломками разбитых и зато
нувших кораблей, нашпигованная минами, еще целых три года стояла мертвой. В нее не то чтобы суда боялись входить, по ней боялись ходить рыбаки на веслах. Водолазные боты пробирались к месту работы с опаской, рискуя каждый день и час взлететь на воздух.