Блокпост
Шрифт:
Этот парень действительно был якутом по национальности. Я видел фотографию в его личном деле. Черные волосы, широкое лицо, высокие губы и узкие глаза… Нет больше черных волос, не растут они на месте обширного ожога. Глаза остались, но кожа вокруг них сожжена так, что не узкие они уже.
Баян долго смотрел на него, пытаясь понять, чего хочет от него напарник, наконец сообразил, кивнул и взялся за пулемет.
Якут хмыкнул, глядя на него. Почесал обожженный затылок, перевел взгляд на сержанта, который, как обычно, закапывал себе глаза.
– Что главное у человека? –
– Они у тебя всегда будут заняты, – не оборачиваясь, пообещал ему Шпак. – Как минимум шваброй.
Баян толкнул Якута в плечо и многозначительно похлопал себя по голове. Дескать, соображать нужно, что говоришь.
– Да пош… – огрызнулся было Якут, но, встретившись со мной взглядом, осекся.
И, закусив язык, взялся за треногу, с которой Баян уже снял пулемет.
– Не понял! – взвыл вдруг Пух. – Это что еще такое?
Он сидел над коробкой с сухим пайком, возмущенно вытаскивая из нее лапшу быстрого приготовления. Квадратные брикеты без какой-либо упаковки и к тому же явно просроченные.
– Это уже второй ящик такой! – простонал парень. – Одна лапша!
– А это нам на уши лапша, – ехидно и с горечью усмехнулся Скорняк. – Чтобы мы думали, что кому-то здесь нужны. А не нужны мы никому ни здесь, ни там.
Я глянул на него резко, но голос мой прозвучал мягко:
– Мы друг другу здесь нужны… – И уже жестко: – Чего встал? Почему печку еще не установил?
– Так я думал, сначала кровати поставить, – растерялся Скорняк.
– Брыль тоже думал. Да попадет. В суп… Когда-нибудь…
Мы взяли с собой двадцать коробок с сухим пайком, по норме довольствия этого нам должно было хватить на две недели. Но, похоже, качественный сухпай находился в первых двух-трех ящиках, а остальное – лапша. И если это так, то Брыль уже списал нас со счетов. Видимо, полковник знал, что выжить на этой брошенной заставе невозможно: слишком много вокруг зосов. Говорил мне одно, а думал другое…
Я еще мог простить полковнику, что нас бросили сюда на верную смерть. Но если это так, то я никогда не забуду, как он снарядил нашу экспедицию. Когда-нибудь я припомню ему и сломанный БТР, и кривую треногу, и эту лапшу, которой, как выяснил Пух, были забиты почти все коробки…
Глава 5
Ночная тьма навалилась на землю тяжелым ватным одеялом, но не грела, а холодила тело. Якут пытался разрезать мрак лучом слабенького прожектора, но тот едва достигал второй линии ограждения, тускло высвечивая рваную проволоку на ней.
– Может, лучше совсем потушить? – спросил стоявший за пулеметом Баян. – Только внимание привлекать. И бэтээр тарахтит, не услышим, как зомби шуршит.
– Не услышим, – кивнул Якут.
– Выключай, – махнул рукой я.
И на всякий случай вынул из ножен свой ятаган с коротким клинком, которым я обзавелся еще будучи лейтенантом. Меч этот сваял мне алтайский кузнец, специализировавшийся на холодном рубящем оружии. В бою с монстрами нельзя целиком
Прямой и короткий меч различаются прежде всего балансировкой. У первого центр тяжести ближе к рукоятке, а другого – где-то на середине клинка. Прямой меч хорош для колющих ударов, а кривой – для рубящих. Изгиб рубящей кромки делал клинок более прочным, а высокое расположение центра тяжести значительно увеличивало его пробивную силу. Рубить можно было и прямым мечом, но для этого он должен весить около трех килограммов. А мой ятаган обладал массой вдвое меньшей, а рубил головы зосам за милую душу.
Глянув на меня, Якут обнажил свой кортик с кривым клинком, гордость британских мичманов девятнадцатого века. Баян ощупал висевший на поясе боевой топор с основным и вспомогательным, сильно заостренным лезвием.
Прожектор погас, и какое-то время мне казалось, что нас окутала совершенно непроглядная тьма. Но прошло время, и я различил в темноте сначала Баяна, затем Якута. Потом заглох двигатель бронетранспортера, и уши сдавила звенящая тишина. Ветер успокоился, не слышно, как он шелестит в траве за обваловкой, как гоняет мелкий хлам по заставе. Жутковатое ощущение. Хотя, казалось бы, в такой тишине легко можно было угадать приближение врага. Но я эту тишину воспринимал как затишье перед бурей. И чувствовал, как напряглись мои подчиненные.
– Командир, ты бы шел спать, – шепотом предложил Баян. – Мы тут сами.
Я кивнул, соглашаясь. Посты уже расставлены – двое на крыше, двое в боевых машинах, за спаренными пулеметными установками, дневальный у двери в казарме. Через полтора часа смена, я должен ее развести. И пока не пропищит будильник на часах, отсекая этот период времени, можно немного поспать.
Я четыре раза тихонько стукнул по железному люку – пусть дневальный знает, что с крыши спускается свой. Но только я взялся за ручку, чтобы открыть ее, как тишину прострелил волчий вой. Казалось бы, ничего особенного, но душа затрепетала в ожидании большей беды.
Люк я открывать не стал, вернулся к пулемету, от которого успокаивающе пахло смесью из пушечной и ружейной смазки. И пусть не видно цели, но мощь крупнокалиберного «ДШК» слегка ослабила нервное напряжение.
– Где-то у озера воет, – поежившись, сказал Якут.
– Зверопес, – добавил Баян.
Зверопес – это зараженный волк, и вой у него такой же нездоровый. Мне приходилось слышать, как голосят эти твари. Вот где настоящая жуть. Есть в этих звуках нечто потустороннее, вгоняющее сознание в мистический транс, в предсмертную депрессию. Я знал человека, который застрелился, не в состоянии вынести столь сильного воздействия на психику. А ведь это был закаленный в сражениях ветеран.