Блудные дети

Замлелова Светлана

На столе для гостей были разбросаны старые номера ярких заграничных журналов – у нас таких ещё не печатали. Я расположился и занялся прошлогодним номером «Vogue». Ноги свои я поставил под столом плашмя – как два утюга. И уже очень скоро вокруг моих «ножек» появились бурые каёмочки с неровными краями...

Когда мы с мамой собирались уходить, я уже стыдился своей выходки, своей мелочной обидчивости и даже жалел хозяйку, которую, сам не зная зачем, наказал так жестоко. По временам на меня находит какое-то странное злорадное желание одёрнуть, поставить на место. Даже на доброту или простодушие мне иногда хочется ответить насмешкой. И я всегда знал, что поддайся я на этот искус,

сам же первый буду жалеть, стыдиться, изводить себя ощущением собственной мерзости. В тот раз соблазн был слишком велик. Хозяйка не казалась мне ни доброю, ни простодушною. Напротив, это был тип интеллигентной хабалки. Сколько я представляю себе, таковые хабалки – один из самых гнусных отечественных типов, продукт семидесятых годов. Не путать с шестидесятниками. Те, романтичные, восторженные, готовые на борьбу с мёртвыми тиранами и верные до слёз делу Ленина, ещё не отъелись после войны, ещё воодушевлены Победой и экзальтированны развенчанием культа. Может быть, скажут, что я не имею права судить о времени, в котором не жил. Но в таком случае и учебники истории придётся сжечь.

По-моему, шестидесятые годы – это время невысоких притязаний, но высоких амбиций. Народ, породивший Пушкина, вдруг заплакал в восторге от Вознесенского – вот символ той эпохи. Но на смену этим чудакам пришла интеллигенция сытая и завистливая. Остались в прошлом тяготы войны и ужасы ГУЛАГа. И вот уже замелькало в умах: laisser passer, laisser fair, laisser recevoir plaisir. [пропустите, не мешайте действовать, не мешайте получать удовольствие (фр.) laisser passer, laisser fair – один из лозунгов фр. революции.] «Дайте нам недорогой качественной колбасы, свежих овощей, а нашим детям – модных тряпок. И не мешайте нам жить!» Попробуйте троньте их, помешайте-ка получать удовольствие – и облетит интеллигентская глазурь, проглянет из-под неё хамоватый сноб, лишённый напрочь как аристократизма, так и незлобивой мягкотелости. Этот тип прекрасно показан современной писательницей Липисиновой. Сама яркая представительница, Липисинова описывает его прямо-таки с ностальгической нежностью. И перед читателем предстают герои, наивно верящие в собственную неотразимость и, как следствие, почитающие всех кругом своими должниками. Цель и стиль их жизни – удовлетворяться всеми возможными способами, что, по мнению Липисиновой, совершенно разумно и наиболее естественно...

Сумбур моих воспоминаний прервал Макс.

– У тебя разуваются? – спросил он, пытаясь пристроить на вешалку своё пальто и мою куртку.

– Ко мне в гости ходят в чистой обуви, – спокойно ответила ему Алиса. – Или приносят с собой.

– Так ты, по крайней мере, тапки нам дай, – прокряхтел Макс, прилагавший видимые усилия к тому, чтобы навесить пальто на крючок поверх груды чужой одежды; пальто же никак не хотело навешиваться и всё норовило соскочить с крючка на пол.

Алиса улыбнулась.

– Нет, Максим, никаких тапок у меня нет.

– Что же нам, в носках туда идти?

– Ну, это ваше дело. А в обуви я вас не пущу: вы наследите мне на коврах.

– А все ковры у вас персидские? – подхватил я.

Она снова улыбнулась.

– А потом, – продолжала она, обращаясь к Максу, – такая грязная обувь никого не красит. Вы и так... – она смерила нас по очереди взглядом, – вы и так выглядите странно.

– Но в носках-то... это будет... совсем странно! – Макс смотрел на неё, сиротливо прижимая к груди мою куртку.

– Ну снимите носки и ступайте босиком. Это будет в самый раз. Вам даже пойдёт – вы же философы...

Макс повернулся ко мне.

– Ну чего делать-то?

– Пойдём

босиком, – я решил принять эту игру, ведь ходить в гости босиком – это само по себе уже целое приключение.

– У тебя хотя бы тепло? – спросил Макс, покорно присаживаясь на корточки и принимаясь расшнуровывать туфли.

– У меня везде ковры, – спокойно повторила Алиса.

В это самое время в комнатах произошло какое-то движение, точно смеющаяся и без умолку болтающая компания переместилась ближе. Голоса и смех стали отчётливее, даже слова можно было разобрать.

Алиса прислушалась.

– Подождите, – сказала она и скрылась за двустворчатой дверью.

Всё это она проделала неторопливо, нимало не суетясь, напротив, я дивился, сколько спокойного достоинства и невозмутимости было в этой Алисе.

– Нравится? – ехидно спросил меня Макс.

– Дурак, – разозлился я.

– Да ладно!..

Мы сидели рядом на корточках и возились со шнурками, когда из комнат снова послышался шум. Говорили уже рядом, где-то сразу за дверью.

– ...Сдохнет, матушка, сдохнет! – услышал я немолодой мужской голос, так странно приговаривавший, что я невольно прислушался.

– Да кто сдохнет-то, Осип Геннадьевич? – спрашивал звонкий и насмешливый женский голос.

Эти два голоса отчётливо выделялись среди общего гама. Очевидно, шёл какой-то разговор или спор, и эти двое были главными его участниками.

– Матушка вы моя, голубушка, Дарья Ниловна! Материя мёртвая, измышление-то человеческое сдохнет скоро, долго не протянет. Да и то сказать: ничего нового-то не придумали.

– Да о чём вы, Осип Геннадьевич?

– О либерализме, матушка! О либерализме, голубушка! Вот о суверенитете-то взглядов и наклонностей, что давеча говорили.

Изъяснялся этот Осип Геннадьевич чрезвычайно странно, точно кривлялся, точно юродствовал.

– Ну и чем же вам не нравится суверенитет взглядов и наклонностей, Осип Геннадьевич? В декларации прав человека написано, что ни один человек не может быть дискриминирован по национальной, половой или религиозной принадлежности. Что ж тут плохого?

– А в Новом-то Завете совсем другое написано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». Во, брат, как! И с чем же останемся? С Евангелием или с декларацией?

– Вы с Евангелием, Осип Геннадьевич, я с декларацией – это и есть суверенитет взглядов.

Было понятно, что Дарья Ниловна очень довольна собой и даже, может быть, уверена, что пассажем своим озадачила собеседника. Но собеседник попался из бойких.

– Не выйдет, матушка, Дарья Ниловна, перессоримся!

– Для чего ж нам ссориться, Осип Геннадьевич?

– А не для чего иного, прочего другого как для единого единства и дружного компанства.

Раздался смех.

– Ну чего ты возишься? Пошли скорей! – зашептал мне Макс, заинтересовавшийся разговором и торопившийся, видно, принять в нём участие. Он уже снял туфли и, готовый в любую секунду сорвать с себя носки, ждал, когда я справлюсь со шнуровкой.

Но я был уверен, что как только мы войдём, да ещё босиком, всё внимание переключится на нас, и разговор тотчас прервётся. А мне очень хотелось услышать продолжение. И я сделал вид, что не могу развязать узел.

– Да сейчас... подожди, – прошептал я.

– То, что для вас, Дарья Ниловна, хорошо, для меня-то сме-ерть! Вы-то ведь с декларацией-то вашей, греха не знаете, добра и зла не различаете – по-вашему, всё хорошо. Вы ведь и убьёте, не поморщитесь, коли на то закон такой выйдет.

– По-моему, хорошо то, что не вредит другим. А Евангелие, Осип Геннадьевич, это ведь, как известно, тоже декларация прав человека, нуждающаяся сегодня в доработке и адаптации.